Смех и смерть считаются несовместимыми в современной культуре. Запрет на смех был известен и культурам архаичным: полинезийский герой Мауи не смог одолеть старуху-смерть из-за того, что птичка рассмеялась, заметив его потуги. Вещая птица демонстрировала в мифе, что смерть непреодолима. Смех присущ миру живых, мертвые же могут лишь скорбеть о своей участи, и даже райское блаженство лишено радостного смеха, ведь сподобившиеся этого блаженства должны молить о спасении грешников.

Начало человеческой культуры было тесно связано с ритуальными опытами преодоления смерти – а именно той угрозы, которую она создавала, разрушая единство человеческого коллектива. Более «оптимистичный» ритуал в народной обрядовой культуре вводил смерть в мир живых в облике ряженых, представлявших существ иного мира не страшными, а скорее смешными, ведь ряженые покойники могли воскресать. Эта традиция «сельских» календарных праздников трансформировалась в карнавальную культуру европейского города эпохи Ренессанса, исследованную русским мыслителем Михаилом Михайловичем Бахтиным. Во время карнавала сама смерть выступала не только смеющейся, но и беременной – чреватой новой жизнью. Ряженый покойник во время славянских календарных обрядов также наделялся сексуальными способностями, отличавшими его от угрожавших всему сущему «живых мертвецов» исландских саг.

Впрочем, традиции исландских саг тоже был не чужд специфический загробный «юмор», выручивший находчивого исландца, едва не попавшего в лапы выходца с того света. Этому сюжету исландской «Пряди[111] о Торстейне Мороз по коже» посвящена специальная работа знаменитого медиевиста и культуролога Арона Яковлевича Гуревича[112]. Дружинник норвежского конунга-христианина Олава Трюггвасона исландец Торстейн, вопреки предостережению конунга, в одиночку пошел в отхожее место. В этом нечистом пространстве ему повстречался выходец из преисподней. Обреченного дружинника спасла фольклорная находчивость: он принялся заговаривать зубы мертвецу. Так герои русских сказок просят Бабу-ягу показать им, как нужно правильно садиться на лопату, чтобы отправить в топку наивную колдунью. Исландец же стал расспрашивать мертвеца о загробных судьбах героев древнего эпоса – о Сигурде и его эпическом сопернике Старкаде. В соответствии с архаическими представлениями о всезнании выходцев с того света мертвец начал изображать, как вопят герои былых времен в муках адского пламени. При этом он тут же добавил, что Сигурд ведет себя достойно эпического героя и сам подносит топливо к печи. Однако инфернальный «юмор» этого рассказа состоит в том, что Сигурд как раз и является этим топливом.

Возможно, здесь имеет место христианская интерпретация древнего обряда кремации: с индоевропейских (ведийских) времен она воспринималась как «приготовление» умершего к вечной жизни, недаром Баба-яга норовила пристроить гостей на лопату для сожжения в печи. Но в цитируемой «Пряди» этот «обряд перехода» воспринимается уже как адская мука.

Громче всех, по словам выходца с того света, стенал чудовищный великан Старкад, и, передразнивая его, мертвец разбудил конунга Олава. Тот понял, что нечистая сила угрожает его дружиннику, и ударил в церковный колокол. Колокольный звон заставил нечистого провалиться в преисподнюю, ведь отхожее место служило входом в нее (ср. источавших зловоние нечестивцев и тиранов Святополка Окаянного, Ивана Грозного и пр.). Так исландец Торстейн был спасен, но прозвище «Мороз по коже» осталось за ним в фольклорной памяти исландцев. И конечно, они не видели в этом сюжете ничего юмористического (как и в рассказе о Дисе, замерзшей насмерть при справлении нужды).

История о хитроумном Торстейне относится к распространенному в мировом фольклоре сюжету о «глупом черте», которого обманывает находчивый одиночка. Например, явившегося ночью мертвеца можно было заговорить до рассвета длинным рассказом о «житии» растений (упомянутом в главе 7). Сам сюжет перекликается с рассказами о хитроумном солдате (им и является дружинник Торстейн), способном обмануть смерть и самого Сатану.

Впрочем, хитрость солдата, обманувшего смерть и заманившего ее в гроб, не находит сочувствия у Всевышнего: обман не может быть признан правдой на небесах. Вариант подобной русской сказки сохранился в фольклоре почти исчезнувшего прибалтийско-финского народа водь. В ней солдат Кузьма также не мирится с жизнью в рае и аде, где не дают понюшки табака, а любопытную смерть, желающую нюхнуть зелья, заманивает в табакерку. Много лет он носит ее с собой как пленницу. Пока наконец не вмешивается Господь, видящий, что люди перестали умирать, и не восстанавливает первопорядок. Освобожденной смерти Бог завещает: «Ты должна делать все по правде… убивать всех по порядку, бедных и богатых, кого Бог отправил убивать»[113].

Постепенно человечество отказалось от попыток магического преодоления смерти, но не прекратило мечтать о бессмертии. Древний призрак эйнхериев, презирающих смерть и жаждущих воинской славы, возродился на полях сражений во время Наполеоновских войн, и орлы украсили памятники героев, установленные на местах битв. С древних времен античный мир страшили дружины германцев и кельтов, не боящихся смерти, ведь их ждала посмертная слава, а души отлетали в воинский рай. Они могли разрушить оплоты древних цивилизаций, угрожая Риму и Константинополю, но построить ничего подобного у них не получилось. От этих племен остались песни, вроде «Песни о нибелунгах», – и современный читатель не может понять, что движет их героями, будто стремящимися к самоуничтожению.

В славянских поверьях грешники оставались после смерти неприкаянными душами на земле и в виде ходячих мертвецов угрожали жизни живых. В нынешнюю же эпоху коммерческой погребальной индустрии и информационных технологий сформировался техногенный миф о неистребимости той информации, которую накопил каждый индивид. И это стало проблемой для православных теологов, поскольку вместе с информацией в каком-то смысле сохраняются и грехи, совершенные человеком при жизни. Обрекает ли это души покойных на вечные муки? Католическое учение о чистилище призвано отчасти ответить на этот вопрос: покоящиеся в могилах могут надеяться на молитвы и благочестивые приношения живых, но окончательное решение зависит от Страшного суда.

Возможно, отсюда проистекают отмечаемые современными исследователями отсутствие выраженного культа мертвых в Европе до XIX века и «революция чувств» в отношении темы смерти и погребений в новой истории, по большей части не ориентированной на религиозный канон (вспомним о перезахоронении Наполеона)[114]. Глобально изучавший отношение к бессмертию в традиционных культурах Джеймс Фрэзер не решился дать однозначный ответ на этот вопрос[115]. Мыслители Новейшего времени в поисках его решения обращались к древним метафорам о перевоплощении душ в божественном космическом теле (Н. О. Лосский) и даже планировали физическое возрождение предков средствами современной науки и их расселение в космическом пространстве (Н. Ф. Федоров, К. Э. Циолковский). В связи с этим хотелось бы напомнить библейский миф о происхождении смерти: человек стал смертным, вкусив плоды с древа познания. Оптимистичнее звучит приписанная Мефистофелю максима Гёте. Она адресована Фаусту, знаменитому искателю физического бессмертия:

Суха, мой друг, теория везде,

А древо жизни пышно зеленеет!