Мы снуем туда-сюда по комнатам друг друга, открываем двери и ложимся на диван-кровать, смотрим телевизор или собираем пазлы, поливаем растения и печем булочки, прислоняемся к стенам, словно пытаясь обозначить прикосновение, с одинаковой, вызывающей беспокойство легкостью открываем пачку сигарет, смотрим на вздутые животы друг друга и тайком перемигиваемся. Мы увеличиваем дозу лекарств, уменьшаем ее, отменяем их полностью и начинаем все с начала, едим анксиолитики и смеемся над психиатрами, пытаемся умереть разными способами, пока жизнь, этот центр и система удерживают нас здесь; мы редко плачем, пьем пиво на террасе по пятницам, слушаем любимую музыку пожилых пациентов, доносящуюся с первого этажа. Мы здороваемся с уборщиком Ахмедом, пытаемся разобраться в нашем плане лечения, составляем расписание всей нашей жизни наперед: план питания, план на неделю, описание нашего проблемного поведения; записываем, когда у нас случаются панические атаки, что произошло до и что – после, составляем бюджеты и рвем их в клочья от ужаса, когда звонят из центра занятости, а мы на больничном и неработоспособны; мы обмениваемся одеждой и одалживаем друг другу обувь, планируем поездки на летние каникулы в кемпере нашего центра, но так никуда и не едем, открываем холодильник и снова его закрываем. Мы начинаем заниматься боксом и организовываем музыкальную группу, шьем наволочки и отправляемся на йогу, ходим на групповую терапию, когнитивную терапию, психотерапию, диалектическую поведенческую терапию, посещаем психообразование и испытываем паническую атаку на обочине, нам не остается ничего другого, кроме как довериться; мы прячем руки в мягких складках лица и никогда не будем прежними, мы едим тонкое печенье ночью в комнатах друг друга, закуриваем очередную сигарету, и во рту у нас пересыхает.

У нас нет никакой уверенности, что этот организм продолжит свое существование. Трудно жить в невесомости. Вчера на балконе загорелся цветок, все так обезвожено, так сухо. Из коридора доносятся шаги Киана. Он приседает на корточки и вытирает носок ботинка рукавом, отсюда кажется, что он уменьшается в размере. Он встает, как скомканный бумажный шарик, выпрямляется, мы устанавливаем зрительный контакт, медленно поднимаем руки в знак приветствия. В коридоре мы смачиваем губы и соскребаем жир с кожи; мы смазываем стены, чтобы поддерживать равновесие дома.

Сара наливает смесь для окрашивания волос в лавандовую миску с ромашками и натягивает пластиковые перчатки. Мари хочет покрасить волосы в красный, она сидит на кухне за обеденным столом, им разрешили это делать здесь. «У тебя и впрямь волосы разной длины», – Сара возится, массирует и растирает тонкие влажные кончики, вытягивая их и обнажая кожу головы, розовую и сухую. «Я просто немного беспокоилась, думаю, ты понимаешь, о чем, я набрала двадцать килограммов за два месяца, серьезно, все говорили, что на антипсихотиках худеешь, и вот что из этого вышло, – отвечает Мари, закрывая глаза, пока Сара массирует ей шею. – От всего этого я растолстела, так что теперь крашу волосы, вместо того чтобы покупать одежду». Сара кивает, окунает пальцы в красную массу и медленно втирает краску – от корней к кончикам. Она старается не затронуть уши, но ей это дается с большим трудом – и маленькие красные пятна появляются то тут, то там. После того как краска хорошо размешана в этой каше из волос, Сара тихо произносит «готово» и выбрасывает пластиковые перчатки в мусорное ведро. Теперь краску нужно оставить на полчаса, и она разрезает восьмилитровый пакет для заморозки и накрывает им красную копну Мари, закрепляя ее тонкой резинкой. «Пойдемте покурим», – говорит Сара, протягивая мне и Мари длинные Pall Mall.

Комары повсюду, от них почти невозможно укрыться. Мы спим с открытыми окнами, потому что жара в конце лета просто невыносима, а с открытыми окнами приходят комары, они кишат густым облаком, в которое можно просунуть руку. Некоторые считают, что комары появляются из-за нашей близости к воде, другие – что из-за высоты, на которой мы живем. Сегодня утром Гектор проснулся с заплывшим глазом, его так сильно искусали за ночь, а позже появился Вахид с ухом размером с большой кулак. Мы делаем средство от комаров из эвкалиптового и оливкового масел, на ночь втираем его в кожу до блеска и скольжения, окна завешиваем марлей, на концах завязываем узлы, лежим и смотрим, как они бледно светятся, как ветер их надувает и натягивает. Мы надеваем одежду, перчатки и шляпы, самые тонкие, какие только можем найти, но нас все равно заедают. Нас всех заедают. Мы скитаемся по коридорам и чешемся, сооружаем чесалки из карандашей, садимся в ряд и часами напролет чешем друг другу спины, наша кожа вздувается, как наполненные водой шарики, мы прикладываем к укусам холодный мятный бальзам, чтобы немного успокоить зуд. Мы выжимаем лимоны и вычищаем косточки, наливаем сок в бутылки с пульверизатором и опрыскиваем друг друга, он жжет и щиплет, но действует; мы пьем воду с огурцом и нежно массируем лицо размякшими кусочками; мы привыкаем засыпать под звуки громких шлепков по воздуху, стенам, полу, под писк вокруг.

Киан и Вахид организовали вечернюю вылазку в магазин сладостей, они сидят в машине, как два переваренных яйца, и от них несет травкой. Я отправляюсь с ними от нечего делать, Надя за рулем, ей нравится, когда молодые проявляют инициативу. «Лучший в мире магазин "выбирай и смешивай", у них есть все», – говорит Вахид, лениво шевеля языком; отсюда мне кажется, что его подбородок и шея слились в одно целое. «Коммуна угощает», – говорит Надя, когда мы выходим из машины. Киан захлопывает за собой дверь: «Йес-с-с». Воздух на улице тяжелый, как будто кто-то слишком долго держал лето взаперти. Мы можем помечтать о всеохватывающем временном горизонте; о возможности разделить коллективный психоз. Вахид выбирает мармеладки исключительно пастельных тонов. Я предпочитаю прозрачные.

К мочкам ушей Лассе прилипли крошечные волоски, он самостоятельно подстригся с помощью триммера. «Длинные волосы мешают мне думать», – объясняет он. Внутри и снаружи воздух одинаковый – он вертит головой, чтобы охладить его. Мы едим мармеладки, и Лассе рвет бумажные обертки на мелкие кусочки, они покрывают пол, напоминая плесень. Лассе открывает окно и быстрым, но осторожным движением протирает подоконник влажной тряпкой. Мы держимся за руки, потому что боимся, закрываем глаза, молчим, то погружаясь в сон, то выныривая из него. Мы снова открываем глаза и знаем, что сейчас случится. Лассе встает и поворачивает ручку, в образовавшейся щели виднеется яркая полоса света. Мы находимся на территории чаек.

Из комнаты Мари доносится мощный бас, иногда ее пронзительный смех, иногда – крик. Разбивается бутылка. Низкие голоса перешептываются, кто-то делает погромче. Пахнет георгинами. Я вижу их через окно в общую комнату, они срезаны и стоят в вазе с водой до краев. Киан выходит, аккуратно закрывая за собой дверь; я мельком замечаю мужчин, пару бутылок газировки, водку, зажигалки, открытки, еще мужчин. Они под кайфом – или что-то в этом роде. Киан молча кивает мне – тайный знак. Я знаю, что принесет будущее: ворота отворятся, стены превратятся в коврики, сердце затрепещет.

Киан. Он хватается сразу за несколько вещей, а за окном бушует позднее лето. Он быстро влюбляется. Он облокачивается на стол, и мы тихо и долго рассказываем о том, как спали. Пытаемся обрисовать друг другу географию ночи, архитектуру преследований. Мы одни? После этого я отправляюсь в свою комнату, чтобы сделать макияж. На это уходит целый час. Я медлительна, скрупулезна, это почти невыносимо скучно, и все же я хочу продолжать накладывать слой за слоем, замазывая, выравнивая, подсвечивая, растушевывая.

В следующий раз меня красит Мари. Она прошла курсы визажиста в средней школе и фыркает на тех, кто наносит на веки тени одного цвета – «профаны», называет их она. Засохшим консилером она пытается замазать темные круги под моими глазами, ее дыхание ровное и тяжелое. Моя кожа легко поддается ее движениям, совсем не сопротивляясь. Сначала Мари наносит едва заметный оттенок на веки, до самых бровей, дует и делает шаг назад. Затем смахивает остатки краски из складки между большим и указательным пальцами, после чего опускает аппликатор в насыщенный блестящий сливовый цвет. Ее руки вспотели и пахнут гашишем. Цвет заканчивается неровной стрелкой у самой брови. Жидкая подводка для глаз кажется сухой и холодной, Мари переходит к скулам. «Совсем нелегко, когда ты так сильно потеешь», – раздраженно бормочет она, зажимая кисточку во рту.

В машине по дороге в судебно-психиатрический центр Глострупа колено Вахида постоянно вибрирует, беспрерывно, не останавливаясь ни на мгновение. «Вы уже бывали здесь?» – спрашивает Ларс, притормаживая на красный свет на перекрестке, который я не сразу узнаю. Вахид кивает. Мы едем навестить Киана в отделении 810, где он дожидается решения о принудительном лечении. Его перевели несколько дней назад после содержания под стражей в тюрьме Вестре, возможно, с доступом к медикаментам, но, скорее всего, без контакта с психиатром. Он угрожал аптекарю, требуя денег и таблеток, и его не выпустят в ближайшее время. В центр он точно больше не вернется. Мы выходим из машины на парковке возле пары невысоких домов из желтого кирпича, окруженных забором, за которым, как я полагаю, находится прогулочный двор. Я прикуриваю, Вахид тоже, мы перебрасываемся взглядами, Вахид и я, оба молчим, но придвигаемся друг к другу, глядя в одну и ту же точку в гравии; точку, где один камень отличается от других цветом или размером. Но когда Ларс подходит к нам, это ощущение коллективного слияния с камнем у отделения 810 Глострупского центра судебной психиатрии тут же исчезает. За оградой во внутреннем дворе земля покрыта пятнами желтовато-зеленых листьев; она светится, как поросшая водорослями река. «Эй, чуть было не забыл самое главное», – восклицает Ларс и возвращается к машине, из которой достает коробку Toffifee и три пачки белых Prince. Вахид потирает затылок, пока я тушу сигарету о гравий.

Отделение 810 ничем не отличается от обычного закрытого отделения, за исключением усиленных мер безопасности. Я осознаю это, когда персонал просит нас оставить телефоны и сумки в небольшом, запирающемся на замок шкафчике, а затем коротко и неловко обыскивает на наличие опасных предметов, спрятанных на теле, но ничего не находит. «Когда я впущу вас, у вас будет около часа на посещение, и, как только время подойдет к концу, я постучусь». Когда мы входим в комнату, становится ясно: здесь нет разницы между лечением, заключением, реабилитацией, только медленный круговорот между тюрьмой, жилым центром, больницей; здесь нет надежды на выздоровление, нет разницы между наказанием и помощью. Зато здесь есть: привыкание, подчинение, сдерживание, сдерживание, сдерживание. Киан появляется из-за полуприкрытой двери, почти улыбаясь. «Сюда», – говорит он и ведет нас в комнату с черным кожаным диваном, пустой вазой и несколькими журналами. Персонал приносит кофе, он горький и кислый. Вахид мнется у двери, засунув руки в карманы. «Не хочешь присесть?» – спрашивает Ларс, кладя упаковку конфет на широкий низкий журнальный столик, разделяющий нас. «Как ты думаешь, почему я здесь стою», – отвечает он, и мы слышим приглушенные голоса за дверью, затем они затихают. С коробкой конфет мы расправляемся за пятнадцать минут, – Киан тушит сигарету об стол.

В общей комнате в конце коридора за компьютером сидит Лассе, скроллит длинные посты блога с увеличенным тонким шрифтом: о детях индиго и астральных телах, о вредных свойствах воды, об упражнениях для медитации и дыхания, о том, как быть пробкой в море, как быть мидией на теле чьей-то жены. Гектор напевает Numb группы Linkin Park, в конце концов он ее освоил. Сайт borger.dk[7] выдает, что идентификационный номер Лассе не существует, он удрученно смотрит на экран. Затем Гектор переходит на Man in the Mirror Майкла Джексона, а я поднимаю глаза и вижу, как облака стремительно несутся по небу. As I turn up the collar / on my favorite winter coat / this wind is blowing my mind[8]. Лассе убирает руку с мышки и крутится на офисном стуле. Солнце обнажает на экране компьютера жирные пятна. Мы почти одновременно поднимаемся, Лассе и я, подходим к Гектору, напевая: You can't close your / your / your / your / your / your / your / your mind[9]. Мы смотрим на экран телевизора, на темный текст на белом фоне, свет обнажает слой пыли, и мы видим наши отражения: Лассе, Гектор и я, мы видим себя: гордо стоящих и сияющих. Stand up! Stand up! Stand up! Stand up and lift yourself / Now[10].

Вахид вернулся после недолгой госпитализации, и гнев осел на его коже. Он идет мне навстречу по коридору. Я вижу его обнаженные руки, мягкие и покрытые тонкими темными волосами, ладони спрятаны в карманы. Лицо сложено в жесткие складки, но стоит нам встретиться взглядами, как оно расправляется, смягчается плавными движениями. Мы напряженно несем свое оружие.

Мы не успеваем привыкнуть к лицам, как они принимают новую форму. Руки у нас тоже не похожи: у меня угловатые, пальцы одинаковой ширины по обе стороны от суставов, а у Вахида – гибкие, тонкие, сужаются к началу ногтя, покоятся на столе, как свежие макароны на сушке. Так выглядят ожидающие руки. Точь-в-точь как мы различаем лица, мы можем различить тех, кто заболел до новых социальных реформ, и тех, кто после. Между ними можно провести черту. Вахида вовремя обнаружили, он успел досрочно получить пенсию, и это было не простой удачей, а скорее жизненно важной необходимостью. Его признали нетрудоспособным. Сегодня этого почти невозможно добиться. Его мягкие штаны легко электризуются, сильно отличаясь от моей одежды. Я предпочитаю неэлектризующиеся ткани – это своего рода принцип, один из многих. Что такое пенсия по инвалидности, как не обещание минимальной стабильности, тонкое одеяло, возможность траве прорасти сквозь камень.

Я раскладываю пасьянс за столом на общей кухне и вижу, как Лассе выходит из своей комнаты. Он идет в кухню, его руки – длинные, как нервы. Он берет из шкафа стакан и наливает спортивный напиток, разбавляя водой до самых краев. Я растягиваю уголки рта в улыбке. Он выпивает половину стакана у раковины, затем подходит к столу, садится на стул, широко расставив ноги. Его плечи сутулые, но шея вытянута, он смотрит на меня с приподнятыми бровями, рот открыт, глаза почти не моргают, покрасневшие глаза, щетина редкая и неровная, от него пахнет чем-то вроде старой курительной трубки и желудочного сока, вареного мяса; он наклоняется, опираясь грудью на стол, и произносит: «Я освободился, я отделился от всего, что есть я, – напиток немного увлажняет его потрескавшиеся губы, я забыла, что именно кровь придает им цвет, что именно кровь выделяет их на лице. – Мне больше не нужно беспокоиться о болезнях или ломающихся ногтях, – и он смотрит на меня откуда-то издалека, – потому что это не я», – он вливает остатки жидкости в горло.

«Нас кто-то зовет», – говорит Мари, проводя грубыми пальцами по своим сухим жестким волосам. Гектор взял в библиотеке ноты к песням Майкла Джексона и терпеливо играет их на пианино в общей комнате. Мари теребит клочок бумаги, смягчая острые края, и устало кладет его на стол. «Почему Хелле еще нет?» – спрашивает она. Мы не знаем, где персонал, мы одни? Кто-то зовет нас, и Гектор оборачивается. «Может, она больше никогда не придет», – говорит он. Руки Мари трясутся, под глазами сильные мешки, словно глубокие ямы. Я встаю, наливаю воду в чайник, достаю три чашки. В одну насыпаю две чайные ложки растворимого кофе, во вторую – только одну и ложку сахара, а в третью кладу пакетик фруктового чая, который нахожу в дальнем углу шкафа. Когда я заливаю чай кипятком, по кухне разносится сладковатый запах красных фруктов, я предлагаю покурить, и мы втроем с чашками выходим на балкон. У Мари бледное лицо, Гектор едва отрывает ноги от пола. Каждый день мы проходим мимо плаката «Властелина колец» и каждый день ощущаем его безмолвный осуждающий взгляд. Он наблюдает за нами; как наблюдают светящиеся пластины на потолке и жесткие отражения на полу, как будто болезни передаются не только через кровь, но и через шаги, праздное шатание и блуждание по коридору.

Гектор не особенно искусен в игре на ударных инструментах, да и в целом не слишком музыкален, но, как и все в группе нашего центра, он пытается восстановить связь с миром, которому раньше принадлежал. Лассе играет на барабанах, Ларс – на гитаре, стажер – на басу, а я – на клавишных и пою. Музыкальная комната находится в подвале, мы играем по четвергам, а сегодня репетируем для «Забега Санкт-Ханса» – спортивного мероприятия для сотрудников, пациентов психиатрической клиники и их родственников. Маршруты разные – на два, пять и десять километров – и проходят по живописным местам вдоль Роскилле-фьорда или через лес Босеруп. На финише раздают фрукты и сэндвичи, вручают медали, а мы, Wild and Gentle[11], исполняем знакомые рок-мелодии. Темные шторы безостановочно развеваются за спиной. I'm pulling you close / You just say no[12]. Гектор не попадает в такт. You say you don't like it[13]. Но у него не главная партия. But girl, I know you're a liar[14]. Подвал больше, чем можно было ожидать, он растягивается и расширяется с каждой новой комнатой, в которую попадаешь. Рабочие с их строительным оборудованием. Иногда я случайно спускаюсь на лифте в подвал и впадаю в панику. Как-то вечером я встретила Лассе и решила, что он тоже заблудился: он стоял в незнакомом углу. Определенно, концовка – это самое сложное. Fire[15]. Нам нужно посмотреть друг на друга, долго и сосредоточенно, и заставить наши руки сделать то, о чем мы их просим: три быстрых удара подряд. Fire.

Сегодня, когда мы стоим на балконе, в воздухе ощущается новая прохлада – скоро осень. «Наконец-то», – произносит Сара, плотно натягивая свитер на руки, его рукава прячут и розовые шрамы, и темно-красные раны. Облака обещают наступление нового сезона, я вижу, как они сияют маслянистой белизной на фоне почти неестественно голубого неба. Угасающее лето вдохнуло жизнь в жильцов по § 108. Они шумят и болтают на балконах, улыбаются во время обеденных перерывов и дружески пихают друг друга, как будто летние ожидания наконец-то растворились вместе с удушливыми ночами. Вчера одна из жительниц даже подошла и спросила, не захочет ли кто-нибудь из молодежного отделения заниматься йогой по средам, если она организует группу. Несколько из нас кивнули, возможно, из вежливости, но также и искренне, хотя мы знаем, что мало кто сможет посещать занятия каждую среду даже при большом желании. Сегодня мы собрались на улице без четверти одиннадцать и отправились на нашем автобусе в Санкт-Ханс. Сара не состоит в музыкальной группе, но она тренировалась к забегу вместе с Надей и планирует преодолеть десятикилометровую дистанцию. «Нервничаешь?» – спрашивает она, по-прежнему глядя прямо перед собой. «Наверное, немного», – отвечаю я, хотя на самом деле это ложь; мне нравится выходить на сцену, на любую сцену, нравится петь так близко к микрофону, что он становится мокрым от слюны, слышать свое дыхание, глубокое и честное, нравится чувствовать взгляды зрителей на моем лице, искаженном эмоциями, когда я полностью отдаюсь музыке; мне все равно, где выступать, главное – выступать. «Я абсолютно уверена, что у тебя все отлично получится», – говорит Сара, щелчком отправляет сигарету за перила балкона, лениво подхватывает ручку кофейной чашки указательным пальцем и возвращается внутрь.

Как только заводится двигатель, Ларс включает радио и делает погромче. Прошлой ночью я почти не спала, но, к счастью, не я одна. «Лакрицу?» – предлагает он, не отрывая взгляда от дороги, протягивает пакет и похлопывает себя по бедру в такт музыке, льющейся из динамиков. Лассе запускает руку в пакет и берет несколько конфет. На заднем сиденье Гектор спит, прислонившись головой к окну. Мы приезжаем в Санкт-Ханс заранее, чтобы успеть настроить инструменты, провести саундчек, а затем выпить кофе и покурить. «Волнуетесь?» – спрашивает Ларс, и стажер широко улыбается в зеркало заднего вида. «Да, очень», – отвечает полусонный Гектор с лакрицей во рту. Я ни разу не бывала в Санкт-Хансе, но меня всегда привлекала его изолированность: бескрайние зеленые поля и никаких посторонних, глубокие озера, в которых можно искупаться, отчаянные и прекрасные пробежки у воды, неторопливое выздоровление, тихие сады. Не то что в городе, где больничные периоды короткие и изматывающие, без надежды на уединение от общества – вы окружены миром и людьми, мчащимися на работу на велосипедах, спешащими отвести взгляд при виде вашей печальной участи. Жизнь в Санкт-Хансе я всегда представляла похожей на больничную жизнь в фильмах: с перспективой вечной дружбы с персоналом и пациентами, жесткими рамками, которые смягчают люди, желающие, чтобы другим было хорошо. Как будто эти рамки не созданы самим человеком, как будто мое собственное романтическое представление о психиатрической больнице за городом не является частью этих рамок; как будто все, что нужно пациенту, – это свежий воздух и время вдали от тягот внешнего мира. «Обычно там очень уютно», – говорит Ларс. Лассе улыбается и кивает, беспокойно загибая пальцы. Я опускаю стекло, и в машину врывается струя воздуха, гул ветра почти заглушает все остальное.

Я закрываю глаза и оказываюсь у себя за спиной. Mama, take this badge off of me[16]. Голос Ларса ложится на мой, как сладкая подушка на дыхательные пути. Когда я снова открываю глаза, то вижу пациентов, танцующих на траве: куча свитеров с длинными рукавами развевается на ветру. На ком-то розовая шапочка, у кого-то вьющиеся до плеч кудри, подпрыгивающие в воздух. Под их ногами – пожелтевшая трава, между ними – тонкие столбики сигаретного дыма, координаты другого места. К концу нашего исполнения Knockin' on Heaven's Door танец становится подвижным и радостным, один пациент кружит сиделку на протяжении всего второго куплета. Кто-то останавливается, чтобы сделать глоток воды, солнце в зените. Под деревом небольшая группа в одинаковых белых футболках с надписью «Забег Санкт-Ханса» распаковывает бутерброды – прекрасный день для вылазки. Мы покидаем сцену, публика в восторге. Ладонями от себя, костяшками к небу.

Когда мы вернулись к себе на шестой этаж, остальные уже заказали пиццу. Они накрыли стол на общей кухне и включили телевизор. Кирстин открывает холодную двухлитровую колу и наливает мне стакан. Ларс хватает кусок пиццы и кричит: «До свидания, спасибо за отличный концерт!» И, прежде чем исчезнуть в коридоре, ведущем к лестнице, он сжимает мое плечо и бросает: «Молодец!» Я не знаю, куда себя деть. Мы смотрим по телевизору отборочный тур «Х-фактора», Вахид делает погромче. Кирстин сидит в кресле рядом с нами, на ее коленях – тарелка, она прикрывает рот, когда смеется. По коридору проходит Мари, лишь слегка кивнув в нашу сторону.

Большая часть мебели Сары громоздится в коридоре. Она не переезжает – ей укладывают новый пол из ясеня. Мне приходится прижаться к стене, чтобы пробраться мимо кровати, которая аккуратно застелена бежевым покрывалом и стоит в центре коридора. Сквозь небольшую щель приоткрытой двери виднеется новый пол – он бросается в глаза, но уже не кажется чужеродным. «Линолеум мешает мне спать, – говорит Сара, – линолеум мешает выздоровлению». Но теперь дверь в комнату не открывается, потому что дерево за ночь рассохлось и поднялось над порогом. «Может быть, немного приподнять дверь?» – предлагает Ларс, повернувшись боком и обхватив ее обеими руками; его брови взлетают к линии роста волос. Сара в отчаянии сидит в кресле-мешке. «Пойду покурю», – говорит она. Комната переехала в коридор: кресло, комод, резкий свет, блеск пола, привыкшего почти ко всему, подставка для украшений, прикроватная тумбочка, декоративная лампа. Дверь в комнату массивная, будет непросто отпилить даже небольшую часть низа. «Я позову кого-нибудь с цокольного этажа, – говорит Ларс, засунув руку в карман, – это работа для профессионалов».

После того как вечерний дежурный сообщает мне, что Марк на больничном, я решаю выйти на улицу в туманную ночь. Воздух острый и колючий. Я перехожу дорогу и смотрю на здание. На что похож этот шаткий дом? На карман, набитый секретами? Наш сон скрепляет его развалины. Окно в мою комнату полуоткрыто – мне видно отсюда. Внезапно оно кажется чужим.

Мы никого не предупреждаем.

Мы собрались на балконе, солнце освещает наши лбы, один ярче другого. В среднем мы живем на пятнадцать – двадцать лет меньше, чем здоровые, не страдающие психическими расстройствами люди. Дело не только в количестве самоубийств, но и в побочных эффектах медицинских препаратов, повышенной подверженности другим болезням, соматическим и инфекционным. Больные становятся все более больными, и никто этого вовремя не замечает. «Невидимые расстройства», как называют психиатрические диагнозы, – болезни, которые нельзя увидеть, но мы их прекрасно видим, они повсеместно проявляются в наших телах, в показателях смертности, и у нас невольно возникает соблазн спросить, по какой причине психические расстройства считаются невидимыми. Может дело в их периферийном положении, в их статусе непостижимых, индивидуальных, недоступных? Разве депрессию нельзя увидеть в наших костях, суставах, в постоянном физическом истощении? Неужели не виден замедленный психомоторный темп? Не виден метаболический сбой? Невидимы ли розовые, фиолетовые, синеватые и темно-красные раны и шрамы? Невидима ли дрожь в руках и ногах, психотические конвульсии, моторное возбуждение? Невидимы ли вздутые животы? Невидимы ли бледные, растерянные взгляды? Мы высовываем языки, чтобы дотянуться до пылинок на черепице крыши. Двадцать лет. Они недостаточно длинные, эти языки. Необходимы комплексные усилия всей системы здравоохранения. Полное разрушение может быть началом. Для нас мозг и легкие неразличимы, они могут расширяться при встрече с людьми и местами, они – потенциальные поцелуи смерти, это все, что мы знаем. Сама основа нашего существования – бессилие и капитуляция, и не следует доверять институтам, в которых мы живем: их создают системы. Черепичные пылинки с крыши быстро исчезают во рту, и за нами сияет стена.

Вот так мы – Лассе, Вахид, Гектор, Мари, Сара и я – стоим в конце коридора и смотрим на вещи со смесью любопытства и отвращения. Изгиб спинки кресла переливается зеленоватыми оттенками, как подсвеченное дно винной бутылки. У нас практически нет растений, но те, что есть, мы выносим. Мы вырываем их из интимного сплетения с солнцем, удаляем с гладких белых поверхностей центра, пытаемся избежать заговоров и интриг, пряча их поглубже в лифт. Мы выкидываем пуансеттии и пальмы, сдвигаем кресло в сторону, снимаем доску со стены и ставим наискосок – она едва вмещается. Мы снимаем обе нити гирлянд – фиолетовую с тонкими валиками, напоминающими макароны пенне, и другую – красную, как сердце, – и сворачиваем их вместе в своеобразный шар. Мы демонтируем вытянутые люминесцентные лампы, помогаем друг другу, встаем на стулья и с энтузиазмом принимаемся за потолочные панели, затем за лампы, закончив, оставляем панели на полу. Еще одна поездка на лифте – и мы уносим эти трубки. И больше мы их никогда не увидим.

За плакатами в рамках цвет краски отличается от цвета остальной стены, обнажает бренность или забвение. Мы открываем рамку, уложив стеклом к полу, и достаем мягкий и хрупкий постер «Властелина колец», аккуратно кладем его рядом и сворачиваем движением от себя. Целые рамы мы сохраняем, а поврежденные – с царапинами или трещинами в стекле – выбрасываем. Постеры раскручиваются в рулонах, мы обвязываем их тугими кухонными резинками, а пустые рамы со стеклами ставим у двери в офис персонала. Мы продолжаем в том же духе, пока стены вокруг нас не покрываются пятнами отклонений.

Мы опустошаем шкафы с посудой на общей кухне. Убираем тарелки, стаканы, вилки. Продукты длительного хранения складываем в коробку и ставим у входа. Холодильники теперь зияют пустотой, в них остались лишь жирные пятна, луковая шелуха и засохший соус «Тысяча островов» – жалкие свидетельства нашего пребывания здесь. Это что, у Гектора и Лассе в руках цветы? Розы, срезанные в палисадниках возле старых домов с лепниной? Мы раскладываем их на серебристой поверхности кухонного стола, надеваем перчатки и осторожно отрываем зеленые листья. Расставляем розы по парам: три – в оставшиеся высокие кофейные чашки, а еще одну – в узкую банку из-под спаржи, обнаруженную Гектором в ящике, где, как мы думали, больше ничего не было. Одну за другой мы выносим наши импровизированные вазы в длинный коридор – пространство, где мы проводим больше всего времени, но которым пользуемся реже всего.

Мы для кого-то или чего-то открываем окна.

Звук открывающейся раздвижной двери едва уловим, но тревожит. Я села в кресло на первом этаже, чтобы окружить себя чем-то, кроме себя самой. Ночных дежурных не хватает, и мы понимаем это по торопливым шагам и множеству незнакомых лиц. Марк все еще на больничном, а я здесь, кутаюсь в пледы. Сара садится рядом, ее волосы лоснятся от жира и сна. Через раздвижную дверь входят Лассе и Гектор с их кроткими взглядами и узкими лицами. Сара массирует мне точку между большим и указательным пальцами. Лассе кашляет. На фоне слышны тяжелые шаги ночного дежурного. Гектор ненадолго прикрывает глаза, но под его веками заметно движение. Это сон поднимается в нем. Снова звук раздвижной двери; Мари смотрит перед собой, ее губы сжаты от злости, она опускается в кресло рядом с Лассе, широко расставляет ноги, длинные и белые, с несколькими синяками, шрамами, растяжками. «Я принесу всем горячего шоколада», – говорит Гектор, вставая. До меня доносится какой-то звук. Неужели это кулак Вахида стучит в стену офиса персонала? Он внезапно выходит из двери, за ним – встревоженные ночные дежурные, мгновение они смотрят ему вслед, потом оба разворачиваются и исчезают за полуоткрытыми дверями офиса. Вахид тяжело опускается на стул, сидит криво из-за скомканного пледа за спиной, но, кажется, не замечает этого.

Гектору приходится сделать несколько заходов: сначала он ставит две наполненные чашки, потом выходит и берет еще две, снова поворачивается и возвращается. Мы все обжигаем языки. Раздается сигнал тревоги, на поясах персонала вспыхивают огоньки, и они поспешно уходят. Потолочная плитка выцвела – это жалкая картина. Напитки из автоматов напоминают мне вокзалы, залы ожидания. Мы быстро заглатываем какао, и оно оставляет коричневые отпечатки на губах Мари. «Мы почти у цели», – говорит Лассе, Гектор тихо напевает под нос All for freedom and for pleasure[17]. Последний глоток – почти один порошок. Вахид ставит чашку на стол и говорит: «Думаю, нам пора». Он встает и берет в руки кресло с пледом. Мы молча киваем в ответ. Мы забираем с собой интерьер дома – все, что можем унести, мы берем с собой.

Лассе следует за Гектором с охапкой звенящих чашек, Мари кладет руку на плечо Вахида и по пути к выходу хватает темно-красный плед – под цвет ее теперь уже блеклых волос. Мы с Сарой идем, держа стулья под мышками, рука об руку. Мы больше не разговариваем, не напеваем под нос, слышен лишь приглушенный звук наших удаляющихся шагов. Позади нас задвигается дверь, так же незаметно, как и открывается, почти бесшумно. Поют птицы, ночь отступает, мягкий переход в утро. Мари накидывает плед на плечи. Темно-красный ветер. Над нами только рассвет.