Из всех часов в сутках я больше всего люблю раннее утро. Время, когда еще не день, но уже и не ночь. В пять часов я могу спокойно выдохнуть и представить грядущий день, могу выстроить мысли в ряд и таким образом присматривать за ними, ночью они кружатся, как чайки над черствой краюшкой хлеба в засаленном городе. До меня доносятся взмахи их крыльев, но угадать, куда они направляются, невозможно. По ночам Вахид включает 50 Cent на всю катушку, может быть, так он пытается направить свои мысли в другое русло. Зачастую настолько громко, что от басов трясется пол в моей комнате. Он спит весь день, просыпается около десяти вечера и делает погромче. Здесь такая слышимость, что кажется, будто мы живем в одной комнате, будто мы спим в одной палате. И хотя у меня появились беруши, я отправляюсь жаловаться вечерней смене, и если он попадается мне днем, то ему достается. Он проносится мимо, ласково смотрит на меня и здоровается. Я отвечаю на приветствие, устремив взгляд в одну точку над его головой. Я стараюсь идти как можно прямее. Мне не нравятся покачивания из стороны в сторону, как не нравятся и резкие скачки эмоций, подобные переваливаниям автомобиля, переезжающего футбольный мяч на дороге. Мой распорядок дня жизненно важен для меня. Сердце в сердце, куда мы идем.

Нас поселили в этом доме, высоко над землей, в комнатах, набитых разными предметами. Мне лучше слышно то, что делает Вахид этажом ниже, чем то, что Сара – за стенкой. И совсем не слышно Лассе, Гектора и Мари, но они живут дальше по коридору. Нам выделили жилье по § 107 – программе предоставления временного жилья молодым совершеннолетним людям в возрасте от восемнадцати до тридцати лет. Этажи со второго по пятый распределены по § 108 – постоянное жилье. У меня нет растений, я принципиально не обзавожусь тем, что может погибнуть, и это непросто: я не знаю, что живет вечно. У Сары же много вещей, работникам центра часто приходится ей помогать с ними, наводить порядок, раскладывать их по правильным местам. Ее обувь выстроена в ряд у двери, бежевое покрывало с узором накинуто на кровать. Понятия не имею, как выглядит комната Вахида. Представляю диван, ковер с плотным ворсом, точно знаю лишь, что у него есть колонка, возможно, даже две. Этажи в центре для проживания похожи друг на друга: на каждом от пяти до десяти комнат, офис персонала, общая гостиная, балконы для курящих, блестящие линолеумные полы. По всему дому развешаны доски объявлений. Коридор молодежного отделения украшают постер «Властелина колец», кресло и несколько горшков с пальмами. В целом мебели немного, что в гостиной, что на кухне. Мебель только отвлекает, поэтому нас избавляют от нее.

А поскольку я никогда не сплю по ночам и уж тем более не сплю днем, я часто наведываюсь к ночным дежурным на первом этаже. Здесь можно выпить чая или покурить вместе с другими полуночниками, собравшимися со всех этажей. Большинство ночных дежурных прошли краткий курс NADA[1] – разновидности акупунктуры, когда около десяти иголок втыкаются в уши, затылок, иногда и в мизинец в качестве альтернативы, например, бензодиазепинам, успокоительным. Кроме того, дежурные могут отпереть тренажерный зал, где помимо спортивного оборудования есть массажное кресло. Ночью в доме редко что-либо происходит: большинство жильцов спят, а те, кто нуждается в дополнительной поддержке в виде лекарств или другой физической помощи, уже учтены в рабочем графике. Обычно на смене четверо дежурных, они носят на поясе тревожные кнопки и сильно отличаются от сотрудников, которые работают днем. Твердость в их взглядах не перепутать с хладнокровием или отстраненностью, это часть рутинного ухода. Хотя я всегда могу спуститься к персоналу на первый этаж, он не предназначен для приюта полуночников; ночь – для сна, и мне приходится максимально подстраивать свой суточный ритм под это. Если мы нуждаемся в акупунктуре NADA, можно просто позвонить, и дежурные придут в комнату. Мне больше всего нравится Марк: красивый и сильный, с нежными голубыми глазами, бывший боксер из Калуннборга, лысый, с длинной бородой, вечно в одежде для активного отдыха. Если у Марка выходной, то мне не хочется, чтобы ко мне кто-либо приходил. Иногда я засыпаю с иглами, но Марк прокрадывается ночью и вынимает их одну за другой, пока я сплю. Даже если я просыпаюсь, то не подаю вида и продолжаю наслаждаться тем, как он бесшумно приподнимает мой затылок, осторожно вынимает иглы, кладет маленькие кусочки ваты возле ушей на случай кровотечения, – всей этой заботой, которая может быть оказана только спящему, и его бережной ответственностью.

Когда у Марка смена, мы пьем кофе из автомата или занимаемся боксом в тренажерном зале. В моем теле много злости и шума, поэтому мне не нравится общая гостиная на первом этаже, заставленная разными бесполезными вещами, растениями, играми, книгами. Больничные палаты мне нравились больше: там почти не бывает предметов, зато хуже пахнет, а запах очень важен. В нашем доме он не так страшен. Гостиная стилизована под кафе. Звук промышленной посудомоечной машины почти не смолкает. Этот жилой центр, как постоянное жилье, так и временное в молодежном отделении, – своего рода исследование дома. Так, гостиная напоминает сцену перед началом спектакля, набросок декораций. Марк с удовольствием отпирает для меня кухню по ночам, если мне это нужно. Но такое случается редко. В моей комнате есть почти вся необходимая мне еда: пряные булочки, фруктовый йогурт с красными ягодами, мед, а если мне и приходится воспользоваться кухней, то только для того, чтобы сварить тортеллини.

Я ложусь на пол. Надо мной нависает потолок, как переполненная мембрана, его тяжесть давит на меня, и я переворачиваюсь на живот, ползу по полу, добираюсь до ванной, нажимаю на тревожную кнопку. Я не помню, как говорить, я забыла, как это делать, словно меня полностью отключили от голоса именно тогда, когда он мне нужен. Персонал стягивает с меня рубашку, мокрую от пота, я дрожу и трепещу при виде потолка ванной, приезжает скорая помощь. Они поднимают одну мою руку, затем другую и видят, что мои руки больше не принадлежат остальному телу, хотя так не должно быть, руки безвольно падают, «Ну же, шевелись, ты знаешь, что я стою прямо здесь», – говорят они. Свет маленького фонарика режет глаза, приносят носилки, но это добровольно, утверждают они, мой собственный выбор; мое лицо сливается с линолеумом. Только когда они уйдут, только когда они все уйдут, я обрету покой здесь, в доме, где я живу.

При выходе из лифта в длинный коридор не сразу замечаешь, что с левой стороны находятся пять отдельных комнат. По комнате на каждого: на Лассе, Сару, Гектора, Мари и меня. Линолеум на полу отражает резкий свет люминесцентных ламп. Не слышно ни голосов, ни электрических диалогов из телевизора, ни уверенных шагов в коридоре, ни зажженных сигарет на балконе. У меня нет секретов, а значит, нет истории. Коридорные лампы оснащены датчиками, реагирующими на движение. По свету и механическому гудению я узнаю, что кто-то идет, еще до того, как слышу шаги. Сегодня мой ментор пришел пораньше.

Томас печатает на продолговатой клавиатуре перед экраном компьютера в своем кабинете. Его офис находится в конце коридора, рядом с пожарной лестницей, наискосок от моей комнаты. Через небольшое окно, выходящее во внутренний двор, я вижу, как кто-то выбивает ковер, рядом цветет фиолетовая сирень. «Все нужно задокументировать, так положено, – объясняет он, вскинув руки и прижав плечи к ушам. – К сожалению». Тыльной стороной ладони он вытирает подтекающий нос, продолжает печатать, смотрит на меня, оборачивается. «Нам стоит поработать над твоим планом действий. Запиши несколько вещей, которые могли бы облегчить твою повседневную жизнь». Томас с темно-синими глазами и слегка выцветшим черным шерстяным свитером. Томас с сильными руками и кроссовками New Balance, часами на кожаном ремешке цвета какао на правом запястье, темным пятном под влажным веком, светло-каштановыми кудрями. Он заведует отделением на шестом этаже и является моим ментором. Когда я переехала, сотрудников не хватало, и ему пришлось взять на себя часть обязанностей. Он и сам предпочитает работать на этаже, а не в администрации, я однажды подслушала через дверь офиса, как он рассказывал об этом Ларсу. Если вас переводят из больницы в жилой центр, от женского персонала к мужскому, от медработников к педагогам, от централизованной прачечной и ночников к крепким телам и совместным занятиям, вы быстро адаптируетесь. «Я хочу научиться спать», – говорю я. «Хорошо, – отвечает Томас, – в этом, пожалуй, я не смогу тебе помочь, но ты можешь обратиться к Хелле, когда она придет в четверг». Он закидывает левую ногу на правую, упираясь коленом в подлокотник офисного кресла. Над его головой висит плакат с альбомом Боба Дилана Oh Mercy, Томас делает глоток кофе. «Но я могу помочь придумать, чем заняться, когда ты бодрствуешь». Он кладет левую руку на черный ежедневник в кожаном переплете, как бы обдумывая что-то, затем убирает ее и обхватывает чашку кончиками пальцев обеих рук.

Ночью весь дом как будто сплачивается, а днем каждый из нас – изолированная маленькая единица. Вчера днем дуэт Strejkedrengene выступал в кафе с небольшим концертом, о котором нам даже не сообщили. Возможно, они считают, что это не для нас; что излишнее хождение по этажам приведет к загрязнению, распространению инфекции и усталым лицам. Здание, в котором мы живем, изначально служило домом престарелых. В середине нулевых годов его перестроили, чтобы предоставить уход самым тяжелым психически больным, нуждающимся в доме – постоянном месте жительства с круглосуточным присмотром. Жильцов дома престарелых переселили, общий зал на первом этаже заново покрасили, на старых коричневых полках расставили разные книги, пригласили художника, чтобы разрисовать белые стены у входа абстрактными разноцветными мотивами. В кафе на первом этаже назначили нового управляющего, который должен ежедневно обеспечивать постояльцев вкусной и здоровой едой. В целом здание получило возможность перестроиться под другой образ жизни, ориентированный примерно на сотню взрослых людей разного возраста с совершенно разными, но одинаково взыскательными потребностями. Комнаты на втором – пятом этажах распределяются в соответствии со статьей § 108 Закона о социальном обслуживании: коммуны[2] обязаны предлагать пригодное для длительного проживания жилье людям, которые из-за снижения физических или умственных способностей нуждаются в значительной помощи в выполнении обычных повседневных функций или в уходе и лечении и которые не могут удовлетворить эти потребности каким-либо другим способом. Обычно об эффективности учреждения судят по его размеру: чем больше, тем лучше. Супербольница, супермаркет, суперцентр. Это учреждение не стало исключением. Многим обитателям по § 108 нелегко справляться с социализацией этого места: каждый раз, покидая свою комнату, они сталкиваются с другими жильцами или обслуживающим персоналом. Но, с другой стороны, изоляция может иметь очень серьезные последствия, а жилые центры строятся на социальной основе. Такая амбивалентность чувствуется в повседневной жизни жильцов со второго по пятый этаж, но для нас, живущих на шестом, она менее заметна. И все из-за простого различия в социальной политике: нам выделяют жилье согласно § 107, для временного проживания. Мы не намереваемся оставаться. Нам нужно освоить навыки, которые пригодятся в дальнейшей жизни. Встает вопрос: почему молодежное отделение вообще разместили в бывшем доме престарелых, а не в собственном здании, отдельном от § 108, если разграничение было настолько важным? Задумайтесь, почему всех больных людей нужно было собрать под одной и той же ненадежной крышей, и не удивляйтесь ответу.

Однажды я решила связать шарф. Нашла пыльно-голубую пряжу и приступила. Кажется, это было три года назад, но я не уверена. Мне трудно собрать его воедино, трудно не позволить веревке становиться все длиннее и длиннее. Я называю его «веревкой», потому что это скорее веревка, чем шарф; он лежит в корзине в шкафу. Шарф, естественно, не закончен, поэтому мне и нравится вязать его: у этого проекта нет конца. Шарф наблюдает за мной, дожидается. Я не отличаюсь особым мастерством, и это еще одна причина, почему шарф до сих пор не завершен. Я не умею вязать вслепую, отдавшись во власть рук, мне приходится постоянно напоминать себе о том, что нужно делать. Я многое забываю, как будто воспоминания нужно приносить в жертву новому опыту, как будто иначе для обоих нет места. Около двух лет назад сотрудники больницы попросили меня перед началом электрошоковой терапии записать самое важное, например пин-коды к кредитной карте и телефону, номера близких людей. Несмотря на то что прошло уже много времени, я до сих пор иногда достаю блокнот и пересматриваю записи: прежде всего коды. Цифры, номера. Люди, которым я задолжала. Остальное должно было уступить место выздоровлению. И Мари, идущая по блестящим полам с большой охапкой одежды; я вижу ее и каждый день перенимаю у нее новый язык.

У Мари короткие волосы, чуть выше плеч, тонкие и обесцвеченные, вытянутые выпрямителем; челка касается бровей. Она хрупкая, но не низкая, округлый живот выпирает, как у большинства людей на психотропных препаратах. Она смотрит поверх голов тех, кто проходит мимо нее в коридоре. Она редко бывает на шестом этаже, хотя и живет здесь, а если и появляется, то часто сидит в общей комнате у балкона, где стоят два компьютера. С наставниками она разговаривает так, словно живет здесь уже давно. «Ларс!» Ее голос тонкий и сильный, она лениво произносит слова, смеется напористо. Она ходит так, будто ее, как и меня, больше не волнует, что руки должны быть частью остального тела. Она открывает холодильник на общей кухне, склонив голову набок, слегка приоткрыв рот, подает бедро вперед и снова закрывает холодильник. В шкафу она находит хлебцы, хватает несколько штук и, развернувшись на пятках, выходит из кухни длинным шагом. Мари никуда не спешит, не всем принадлежит будущее.

Мне кажется, я вовсе не апатична. Я готовлю растворимый кофе на кухне, наполняю чашку до краев и разливаю его по всему коридору до балкона, обжигая пальцы. Я знаю, что произойдет сегодня: птицы тоже знают. Я знаю, что произойдет сегодня: верхушки деревьев знают это, по ним проносится ветер. Ничто не мешает движению листьев. Ничто не мешает моей руке соединиться с чашкой. Ничто не мешает отношениям моей кожи с окружающей средой: ногти знают это, знают и облака. Ничто не мешает моим ладоням чувствовать кипяток или давление рук – назови это, почувствуй это. Ни единого облачка на чертовом небе, ни единого волоска на моей руке, впереди солнечные месяцы, дни станут дольше, чем ночи, никаких изменений в отношениях моего лица с кровью, никаких изменений в отношениях домов с людьми.

Психиатр Хелле приходит по средам и каждый второй четверг. Она отвечает за молодежное отделение и за большинство других молодых людей в доме, которым по той или иной причине предоставили здесь постоянное жилье. В их распоряжении небольшая кухня, две комнаты, у некоторых даже есть балконы, и, в отличие от большинства социальных квартир, это жилье находится в центре города. Однако молодежи не рекомендуется обращаться сюда за постоянным жильем, хотя это может показаться заманчивым. У многих возникает вопрос: зачем искать что-то лучшее, чем здесь? Зачем даже пытаться представить себе самостоятельную жизнь, пусть и с поддержкой один или два раза в неделю, но с необходимостью отвечать за собственное состояние и лечение? Представить такую жизнь практически невозможно. Нам твердят следующее: такой день наступит, а пока мы можем тренироваться в приготовлении супа вместе. Нам твердят: когда мы варим суп все вместе, мы помогаем друг другу. Нам твердят: хвалите себя, поддерживайте себя и любите себя, например, если вы сегодня почистили морковку, испытайте за это гордость. Спустя семь лет мы сварим чечевичный суп и съедим его вместе, но уже как отдельные, независимые личности. Что дальше.

Кто-то подарил мне цветы. Мне принесли цветы и, подрезав стебли на длину большого пальца, поставили их в вазу с водой до краев. В моей комнате нет ничего живого на вид и уж тем более нет подарков, которые принято дарить больным: цветов, шоколадок, журналов. Предметы здесь должны были быть пластиковыми, они должны были быть мертвыми. Они должны были быть блестящими, твердыми и почти неразрушимыми. Но цветы хрупкие и покачиваются, стоит мне открыть окно; они тонкие, и лепестки беспомощно болтаются на головке, словно просясь, чтобы их разорвали. В моей комнате: письменный стол, стул, кресло, кровать, маленький столик у ее изголовья. По лампе на потолке, на столе и прикроватной тумбочке. Стеклянный шкаф с чашками из разных наборов, стаканами, тарелками, комплектом ножей, вилок, ложек. Кроме того, одежда, сумки и другие предметы гардероба разбросаны по шкафу у входа. Десяток книг, два журнала. Я намеренно не держу в этой комнате больше вещей, но не только потому, что мебель шумит одним своим присутствием, – слишком много предметов без конкретной, непосредственной функции могут оторваться от своей материальности, внезапно принимая обличия, с которыми я не имею сил и не умею взаимодействовать. Но дело не только в этом. Все вещи в этой комнате принадлежат мне. В больнице было иначе – что во взрослом отделении, что в подростковом. Все, что меня окружало, было сломано: банки с овсянкой, рождественские елки в коридоре, подсвечники, комнатные растения, вешалки, стулья с обивкой, стулья без обивки, складные стулья, стаканы, чашки с ручками, кофейники, фотографии в рамке, фотографии без рамки, маркеры для доски, фрукты, елочные украшения, маленькие морковки в пакете, книги, шахматы, столики на колесах, один стул дизайна Арне Якобсена. И мне было совершенно все равно, что они сломаны; что я уничтожила еще один предмет, который уже не вернуть. Больница не принадлежит никому, больничная мебель блестит на сцене, издалека долетает запах реквизита. Но комната в этом центре? Мне приходится упражняться в том, чтобы принять, что эти предметы принадлежат только мне и никому другому.

На доске в общей кухне написано меню на неделю. Каждый понедельник его стирают и персонал обходит комнаты, чтобы узнать, какие блюда мы хотели бы приготовить в отведенный каждому из нас день. Если не получается что-либо придумать, то предлагает наставник. В расписании на неделю есть и другая важная информация, например дни рождения или встречи жильцов. Обычно они записываются под пунктом с нашими именами и блюдами: «Среда: Сара. Лазанья + салат. Вечер игр». День приготовления еды – это упражнение в обычном дне, в повседневной жизни. Кроме того, это место, где иерархия персонала и жильцов не так очевидна. Границы между тем, кто ухаживает, и тем, за кем ухаживают, ненадолго размываются. Приятно делать что-то своими руками. Сотрудники молодежного отделения редко готовы обсуждать диагнозы, они предпочитают рассказывать о концертах или пробежках. Переход из больницы в жилой центр был безумным, страшным, казалось, я вот-вот превращусь в человека с сумкой и особым отношением к каждому дню: «наконец-то пятница», «дурацкий понедельник», «воскресенье, чтобы отоспаться». Навязчивые чувства обывателя. Потребовалось несколько недель, прежде чем кто-то спросил о моих прежних и нынешних диагнозах, и это почти встревожило. Но тем не менее сотрудники не обязательно заинтересованы в полном разрушении соотношения сил в психиатрии: деиерархизации всех ролей и распорядка, принятого в учреждении, или уничтожении дихото-мии между больными и здоровыми. Скорее они видят часть распределения власти как распределение ответственности. Два полюса – больной и здоровый – рассматриваются как признание боли каждого отдельного человека. В обычную среду Сара решила приготовить блины, картофель в сливках и фрикадельки, это было своеобразным жестом, подарком для шестого этажа, чтобы мы могли немного побаловать себя, но, когда она жарила гору блинчиков, казавшуюся бесконечной, Надя спокойно, но твердо взяла Сару за плечи и отвела ее от дымящейся сковороды.

Когда готовит Вахид, он почти всегда устраивает «ужин по-американски». Несмотря на то что он не живет на шестом этаже, он участвует в нашем расписании питания. Отчасти за компанию, но и потому, что подростку полезно перенимать здоровые привычки. Каждую неделю он отдает триста крон в маленьком засаленном конверте, который наставники хранят для него. Абстиненция в конце месяца может полностью выбить его из колеи. Несколько лет назад дневная смена, придя рано утром, обнаружила взломанный сейф. Все конверты с деньгами на еду исчезли, кроме одного единственного – конверта Вахида, который по-прежнему преданно и одиноко лежал в сейфе. Мягкое разоблачение. «Ужин по-американски» включает в себя бургеры и кудрявую картошку фри. Персонал замечает, что обычно это еда выходного дня. Может, попробовать что-нибудь другое, например котлеты и запеченный картофель? Вахид не соглашается. Тогда уж лучше совсем не готовить.

Наряд из десяти человек в полном снаряжении и с щитами. Я вижу, как они выпрыгивают из фургона, остановившегося у входа. Мари угрожала Ларсу тупым ножом для масла. Он испугался и был вынужден вызвать полицию. Действовать нужно без промедления – число нападений на персонал в подобных центрах с круглосуточным уходом растет. Ее срочно госпитализируют в закрытое отделение ближайшей больницы. Мари сопротивляется. Она кричит и отбивается, как и много раз до этого.

Меня особенно занимают стулья: как они принимают меня и других людей в комнате, как на них падает утренний свет. Кому они принадлежали раньше, как они вписываются в пространство; приветствия кровати, зеркала, ламп. Как они встречают ночь, как встречают день, в каком одеянии – светло-голубой толстый хлопок на спинке, желтый шероховатый шелк. Их безмолвное присутствие, пока я режусь. Я не могу понять, развернуты ли они ко мне или отвернулись. Внутри спертый воздух, и я открываю окно; ветер разбрасывает по полу вкладыши с противопоказаниями к медикаментам, я сажусь на край мягкого кресла из желтого, выцветшего на солнце велюра. A dream of furnitures in motion, at night[3]. Я регулярно выбрасываю вещи, не боясь потом пожалеть об этом. Я умею говорить, но позволяю моей комнате делать это за меня. Облупившаяся краска, блестящий линолеум, грамматика пола. Я надеваю на себя книжную полку, словно фартук, громко хлопаю за собой дверью и выхожу в длинный коридор.

Каждую первую среду месяца проходит собрание жильцов шестого этажа. Мы собираемся на общей кухне, Ларс и Томас принесли булочки с корицей и приготовили кофе. У них значительная разница в росте: Ларс очень высокий и худой, сутулый, с залысинами и светлыми волосами, Томас же – ниже и крепче. Объединяет их то, как они смеются – никогда не над нами, хотя, возможно, этому смеху их обучили в какой-то школе. Ларс и Томас давно работают вместе, в том числе и в других центрах, они обладают одинаковой юношеской энергией, подобной свежему разливному пиву, и одинаковым решительным спокойствием, которое порой даже напоминает милосердие. Вахид тоже приходит на эту встречу: для молодого взрослого важно проводить время с ровесниками, особенно когда нуждаешься в такой всеохватывающей социально-психиатрической поддержке. В различных учреждениях часто оказываешься единственным, кому меньше пятидесяти, и это может вызвать чувство ограниченности возможностей, необъятности горизонта, отчаяния. Вахид похлопывает меня по плечу, когда я вхожу в кухню, и кивает головой, мол, ну что, я улыбаюсь в его сторону, беру с полки две чашки и наливаю кофе – для себя и для него. Сара тоже уже здесь: она ходила с Ларсом за покупками. Мари все еще в больнице. Входит Гектор и садится в конце стола, Ларс стучится к Лассе, тот вечно спит допоздна. «Я бы хотел караоке-систему», – произносит Гектор. «Хорошо, – отвечает Томас, – я внесу это в повестку дня», – ручка щелкает и быстро скользит по бумаге. «Сегодня встреча продлится около часа, а может, и всего тридцать минут», – объявляет Томас, обводя нас всех взглядом, Лассе выдвигает стул и садится рядом с Гектором. Утешает то, что следующие тридцать минут мы проведем в этой комнате с этими гладкими тарелками, этими крепкими стаканами, этими формальностями, и я жду их с нетерпением. Я могу вести протокол, могу делать кофе, пока не освобожусь в своей незавершенной индивидуальности; я стараюсь сдерживать себя, и Томас это отлично знает, как знает и важность еженедельного расписания, просто необходимость. Мы обсуждаем календарь мероприятий молодежного отделения, предстоящий двадцать первый день рождения Гектора и то, как доставить караоке-систему на муниципальном автобусе.

Утром я просыпаюсь в майке, прилипшей к телу, и с напряжением в шее. Я накидываю халат и, наклонив голову между ног, накручиваю волосы вокруг запястья, собирая их в тугой, но неряшливый пучок. На кухне встречается Томас, он протягивает мне продолговатую синюю таблетницу с семью отделениями, и я махом проглатываю таблетки из третьего, запив водой. Персонал следит за моим приемом лекарств, но так поступают далеко не со всеми жильцами дома. Томас хочет мне что-то сказать, но спешки нет, и я могу вернуться, как только выкурю свою утреннюю сигарету. Я тяжелее, чем мне кажется, но не меньше. Избыток декораций, ботинки липнут к полу, от которого пахнет кислым: его только что помыли. Кто поставил горшок с пуансеттией на шкаф? Кто поливает ее и поддерживает жизнь? На балконе я встречаю Лассе, он давно проснулся, и заметно, что его день начался намного раньше моего. Он смотрит на здание напротив или на белые облака, движущиеся по чистому голубому небу, в его взгляде – несчастье и спокойствие. Как будто это всего лишь вопрос времени, как будто он может отделить себя от этого. Он почти бесшумно поднимается, выдыхает дым, словно сожалея о том, что затянулся, и улыбается с прищуром. «Ты, случайно, не знаешь, когда нам сообщат о новых правилах социальных выплат?» – спрашивает он, на несколько секунд прикрыв глаза, а затем снова открыв их. «К сожалению, нет, – отвечаю я, – но на следующей неделе я встречаюсь с Карен, так что спрошу». Он достает еще одну сигарету и зажигает ее. Поблагодарив, погружается в раздумья, его взгляд покоится на переходе от оранжевого к серому, в хрупком столкновении крыш соседних домов.

В комнате Лассе темно, темнее невозможно: жалюзи плотно опущены. На его лицо падает голубоватый свет от экрана компьютера, словно луна, сияющая в середине дня; может быть, его лицо не распознало, какое сейчас время суток. Он окружает себя стенами, как будто пытаясь сохранить их; как будто это вовсе не развалины. Лассе встает, чтобы достать книгу с полки, стройный и хрупкий, с короткими ногами, словно у двенадцатилетнего ребенка. Впалое лицо, дряблые щеки. На полу – кипы заметок, написанных от руки. Он прислушивался к ним: из них доносился целый хор высоких голосов. Тлеющий огонек сигареты – самый маленький факел. Солнечный свет отвлекает от важных мыслей. Возможно, это расшифровка синтаксиса комнаты – или, скорее, разрушение. Так сидит Лассе, а стены служат ему безмолвной аудиторией.

Волосы Гектора блестящие и черные, они сияют. Волосы гордо обрамляют лицо и ниспадают ниже ушей. Шея тяжело нависает над коротким торсом, сердце – пустыня, огромное. Дверь в комнату Гектора почти всегда открыта, он делает все возможное, чтобы окружающие чувствовали себя приглашенными. В комнате стоит узкая кровать и телевизор. Часто играет Майкл Джексон, Tears for Fears или Linkin Park, он воспринимает музыку всеми своими нервными окончаниями и двигает головой в такт. Как и Сара, он лучше всего чувствует себя в общем пространстве или рядом с другими молодыми людьми. Гектор говорит на английском и испанском, он родился в Перу и несколько лет назад переехал в Данию. С тех пор как наставники, благодаря Гектору и его мотивации, достали караоке-систему по объявлению на сайте подержанных вещей, он почти не покидал общей комнаты, где ее установили. Голос у него пронзительный и свободный. В Перу его психозы лечили с помощью экзорцизма; он крепко сжимает микрофон в одной руке, другая – безвольно висит. Всем городом пытались изгнать паразитоподобное зло из тела Гектора; дьявол в теле очередного молчаливого подростка, а значит, очередной обряд экзорцизма. Гектор медленно раскачивается взад-вперед, Welcome to your liiife, there's no turning baaack[4], доносятся низкие и фальшивые ноты из кухни. Долгие годы город, священник и родственники изо всех сил пытались убить болезнь, поселившуюся в Гекторе, пока он и его мать не переехали в Данию. Она вышла замуж за немца, Гектор получил лечение и комнату в этом центре после почти года в психиатрическом отделении больницы Биспебьерг. Everybody wants to rule the wooooorld, – кажется, он может полностью раствориться в караоке, и, думаю, его слышно даже на улице.

Я спускаюсь на лифте на четвертый этаж. Длинный коридор несет в себе обещание. Ковер под моими тапочками – простое сопротивление. Я могу продолжать идти. Лампочка мерцает или дребезжит, моргает или пытается что-то сказать, освещая отдельные участки коридора с небольшими паузами. За одной дверью раздаются неясные голоса из телевизора, слышен чей-то смех. В большинстве комнат тихо, доносится легкое гудение холодильников, я все еще живу. За окном уже вторая половина дня: солнце все еще светит, хотя и устало. Я дергаю за ручку дверь справа в конце коридора и ступаю на холодный пол пожарной лестницы.

На четвертом этаже украли телевизор с плоским экраном. Есть предположения, кто это сделал, хотя все трое, запечатленные на записях камер наблюдения, были в балаклавах. Кроме того, камеры зафиксировали, как они снимают маски у черного хода на улице. Персонал пытается все уладить, не вынося это наружу. Важно не преуменьшать серьезность ситуации, но одновременно важно помочь молодому человеку не бояться говорить открыто. Принудительное лечение может иметь серьезные последствия. Хочется удержать молодого человека здесь.

Должно быть, благодаря его ботинкам я знаю, где Киан проводит большую часть времени, должно быть, из-за стука, который они издают. Тяжелые удары, но при этом легкость в подъемах, некая живость в походке, а не привычное волочение ног, не марш больного. Возможно, доверие помогает держаться. Киан здесь дольше всех, кто-то даже сказал, что в октябре будет десять лет и мы устроим ему вечеринку. Он живет на четвертом этаже в двухкомнатной квартире с темно-синими, как ночь, стенами и потрепанными толстыми шторами. Каждый день он подрабатывает при Центре занятости, чуть дальше по улице, выполняя мелкие плотницкие работы и ремонтируя велосипеды; по ночам снова стучат его ботинки.

Иногда лучше просто встать и пройтись, чем валяться в постели, когда не получается заснуть. Это уже третьи сутки без сна, и это мой последний шанс, иначе меня придется госпитализировать. Я встаю и натягиваю темно-красные легинсы, хлопковую футболку и бежевый свитер. В кармане – сигареты, телефон и ключ-карта. С металлическим привкусом во рту я закрываю за собой дверь. Я знаю, что сон придет, но страшит другое: как эти новые симптомы скажутся на моем лечении в целом. Мне объяснили, что так долго не спать – это серьезно: максимум четыре дня, потом назначают принудительное лечение. То же самое с едой, не знаю, почему ограничение всегда составляет четыре дня, может, это как с прогнозом погоды: дальше предсказать уже сложно. Я почти у лифта, вокруг царит тишина: Вахида сегодня нет дома, может, он куда-то вышел. Что-то неконтролируемое шевелится во мне, поднимается от самых пяток, словно меня, как бутылку, наполнили кислотой, словно вместо костей у меня глыбы льда. Меня не смогут здесь держать, если я не буду соблюдать договоренности. Ко мне проявили большое доверие, когда решили не госпитализировать после случая с открытым окном и полицией; не прыгать – было одновременно облегчением и бременем, я рухнула в объятия Томаса, и это было обещанием; я клялась и плакала, как когда-то отец, обещала никогда больше не делать этого, если они не отправят меня в больницу. Во всем доме тихо, и только в общей гостиной на диване сидит старый Стин, а рядом с ним в кресле-коляске – Ханне, они всегда вместе. Они ничего не говорят, но оба безмолвно приветствуют меня, когда я прохожу мимо: Ханне кивает, Стин отрывает взгляд от своей чашки кофе. Я стучусь в открытую дверь кабинета ночных дежурных, Марк поворачивается в своем офисном кресле и улыбается, «Привет!». Он всегда рад меня видеть; мне это нравится, как будто мы просто друзья.

Вторая половина дня, и Вахид слушает The Game[5], так что мне тоже приходится. Жалюзи раскачиваются из стороны в сторону, выворачиваются. Я прислоняюсь к стене и чувствую ее прикосновение. Прижимаюсь к ней спиной, но стена хочет поглотить меня полностью, как будто я всего лишь обычная канцелярская кнопка.

Мы можем угадать диагноз еще до того, как его поставят: у всех парней – шизотипия или шизофрения, у девушек – пограничное или обсессивно-компульсивное расстройство личности. Расстройства пищевого поведения ни с чем не перепутать. Грамматику болезни привязывают к гендеру, но еще и к вопросу экономики: излечимое и хроническое, размер пособий и дополнительные выплаты, диагнозы и вычеты. Социальные пособия, досрочные пенсионные выплаты, надбавки по инвалидности. Фатализм психиатрии. Наши надорванные голоса. На день рождения Гектора мы готовим суши. Я нарезаю огурец и авокадо. Лассе вместе с Гектором занимаются рисом. Это отнимает слишком много времени, и мы это хорошо понимаем. Мы слушаем Майкла Джексона. Продолговатый стол на общей кухне. Сильные сердца, свободные руки.

На размещение в нашем жилом центре очень длинная очередь, особенно в молодежном отделении, может пройти несколько лет, прежде чем появится место, и для многих нуждающихся к тому моменту бывает уже слишком поздно. Мне же потребовалось чуть больше года, чтобы получить комнату, возможно, я перепрыгнула очередь, потому что была в слишком плохом состоянии, чтобы жить где-либо еще, кроме больницы, а может, из-за моего возраста. Пока я дожидалась однокомнатной квартиры, я, как только могла, обставляла открытую палату во взрослом отделении, но даже за это время мне приходилось госпитализироваться в закрытое отделение, а когда я возвращалась, мою комнату уже занимал кто-то другой. Так что после десяти месяцев пребывания в одной и той же палате мне приходилось начинать все с начала. Не стоит пытаться превратить больницу в дом: она не для этого предназначена, можно лишь постараться сделать пребывание в ней сносным. Я представляла, что нахожусь в гостинице; не потому, что это напоминало мне отпуск, а потому, что здесь было спокойно, в отличие от дома. А самое главное, гостиница может свести на нет ощущение времени, так же действует и больница. Поэтому, когда мне выделили новую палату в открытом отделении (ей предстояло стать моей последней палатой, но тогда, конечно, я этого не знала), я не стала развешивать ничего на стенах. Надев больничный халат, я позволила стенам зловеще сиять сине-белым цветом. Я купила тапочки и в последние дни своего пребывания там вообще не носила обыкновенную одежду, только больничную. Так я пыталась защититься, создать дистанцию между собой и палатой, хотя с виду могло показаться обратное. Когда я получила место в жилом центре и начала планировать переезд, меня охватил страх. Страх остаться без брони за пределами моей палаты. Сейчас у меня хорошая комната, как мне кажется. Но комнаты на шестом этаже тоже временные, здесь нельзя оставаться навечно, максимум на четыре года. Своего рода учебный центр.

Иногда я просыпаюсь и точно знаю: тому, что произойдет, нет названия.

«Я просто хочу перестать видеть сны», – говорю я Хелле, которая молча кивает. Встречи с психиатром проходят в офисе Томаса, сегодня его нет на работе. «Это потому, что тебе трудно вырваться из снов, когда ты просыпаешься?» – спрашивает она, натирая стекла своих очков, одно из них блестит, а другое нуждается в ином средстве. «Да, возможно, – отвечаю я. – Или мне не удается отдохнуть в сновидениях, а значит, пока я сплю». Стол залит солнечным светом, у меня, как и почти у всех здесь, болит поясница – следствие стремительного набора веса, самого распространенного побочного эффекта практически всех психотропных препаратов. «Я знаю, что мы планировали прекратить прием седативных, но боюсь, что сейчас мне не справиться с последствиями этого», – признаюсь я. А разве я не должна уметь различать симптомы и побочные эффекты, последствия многолетнего лечения, вечную трансформацию моего тела? Система знает свои ошибки, не понимаю, что я себе представляла. «Но, к сожалению, не думаю, что есть другой выход. Лекарство начало давать противоположный эффект. Мы не можем продолжать повышать дозу. Это не поможет», – говорит Хелле.

Уже за полдень, ярко светит солнце, и на улице пахнет горелым, лето. Я выбрала для своей тарелки светлые оттенки белого и зеленого, сижу спиной к зданию рядом с Томасом. Сегодня летняя вечеринка для всего дома, молодежная группа накрыла стол на террасе, где мы все и собрались, кроме Мари, работники кухни разожгли барбекю и приготовили салаты, очень громко играет радио на волне 100 FM. Я понятия не имею, где сейчас Мари, мы чокаемся стаканчиками с «Фантой», Лассе молча кивает с напитком в поднятой руке. Может, она на третьем этаже вместе с Кианом, она точно где-то в здании. Мари каждый день бродит по коридорам на всех этажах, у нее есть знакомые по всему дому: она дружит с теми, кто хочет пить и тусить, с теми, кто ей нескучен, с теми, кто несгибаем. Может, она вместе с остальной компанией на втором этаже, где живет ее мама. Я часто представляла их встречу с матерью после приблизительно двенадцати лет разлуки: Мари въезжает в свой первый жилой центр для взрослых в восемнадцать лет, проведя долгие годы в различных учреждениях для подростков с дезадаптацией и психическими расстройствами. Ее приемная семья чувствовала себя неполноценной и измученной, возможно, бессильной, и им пришлось передать Мари в более надежные руки, в более крепкую хватку и одновременно мягкие объятия – по крайней мере, они так надеялись. Мари переехала в этот центр, потому что хотела жить в Копенгагене, ей наскучило в Рингстеде, в Форевейле, в Слагельсе, ей надоели пьяные вылазки на заправку, надоели холодные ночи в полях. Но почему ни один социальный работник, наставник, ментор, психиатр не рассказал Мари, что ее мать, которую девочка не видела с шести лет, живет под такой же надежной, но жесткой опекой? Почему никто не сказал ее матери, что дочь, которую ей пришлось передать в систему, обещавшую более спокойную обстановку для взросления, теперь находится на четыре этажа выше ее собственного постоянного жилья? Почему ни один социальный работник, наставник, ментор или куратор не знает, что они организуют встречу, которую не они должны были организовывать? Почему никто не знает, что мать постоянно проживает на втором этаже? Почему никого не волнует граница между травмой и лечением? Почему никого не волнует соотношение между принуждением и повиновением? Почему никого не волнует взаимосвязь между подчинением и помощью? Почему никого не волнует граница между заботой и злоупотреблением? Почему никого не волнуют взаимоотношения между капитуляцией и уничтожением? Я часто представляла встречу Мари с матерью, как если бы это была моя встреча.

А потом заряжает дождь – с хлопками, экстазом. Те, кто сидит не под навесом, вынуждены, схватив бумажные тарелки и согнувшись, мчаться в общий зал. Но те, кто, как и я, укрыт под мягким полиэтиленом, по которому шлепают капли, могут спокойно оставаться на месте. Персонал кухни пытается спасти незащищенную еду, но забывает небольшое блюдо со слегка обугленными сосисками, и оно наполняется водой. Мы с облегчением выдыхаем за столом молодежной группы, как будто ритуалы барбекю-вечеринки смыло вместе с остатками еды, как будто больше нет ожиданий, которые нужно оправдать. Мы едим в полной тишине – Лассе, Сара, Гектор, Вахид и я, асфальт нервно испускает пар, испытывая чувство освобождения.

Я вскрыла себя, мы пытаемся собрать меня по кусочкам, но ветер вздымает пыль, лишь едва открываются двери. Я все еще не привыкла жить в комнате, запирающейся изнутри, но знание, что, в конце концов, у персонала есть ключи от всех дверей, дает мне чувство безопасности. Из коридора доносится позвякивание ключей Томаса и его беззаботное, но не наивное посвистывание. Я не звала его, думаю, он просто хочет меня проведать. Сегодня я не в настроении, он стучит, но я делаю вид, что не слышу, никто не должен пытаться изображать из себя спасателя. Он снова уходит. У меня в коробках и ящиках валяется несколько бритвенных лезвий, которые я купила в хозяйственном магазине, одноразовые бритвы трудно разобрать по частям, и зачастую они недостаточно острые. Я решила больше не отвечать: какая польза от этого голоса; жесткая ткань хлопчатобумажной рубашки окрашивается в красный цвет густой, слипшейся кровью, которая не спеша течет из моей руки после быстрого, но глубокого пореза. Я по-прежнему молчу, когда Томас появляется в двери, отреагировав на мой сигнал тревоги. Он смотрит на меня – с разочарованием и испугом, и мне знаком этот взгляд, так смотрит врач в неотложке на очередного самовредителя, который отнимает время у по-настоящему раненных, по-настоящему больных, пострадавших в авариях или пожарах. «Обойдемся без больницы», – говорит Томас, но я это знаю и без него: я почти всегда слежу за тем, чтобы порезы были недостаточно глубокими для наложения швов, у меня нет желания снова оказаться в больнице. «Справимся с пластырями и бинтом», и я почти забываю дышать, но потом вспоминаю: спокойное дыхание Томаса становится и моим.

На террасе мне встречается Лассе, мы оба с черным кофе. «Тоже не спится?» – спрашиваю я. Теплая летняя ночь, и мы не торопимся вовнутрь, едва докурив сигарету. Терраса выходит прямо на улицу, кажется, мы единственные, кто бодрствует в округе в такое время. «Нет», – отвечает он, сидя с согнутой спиной и оторванными от земли пятками, как будто вот-вот совершит прыжок. Мы тайком снисходительно посмеиваемся над Карстеном с третьего этажа, у которого есть привычка, входя в комнату, кружиться вокруг себя несколько раз, часто при этом снимая штаны, но сейчас он только делает оборот. Мы смотрим друг на друга, как будто можем отделить себя от него; горе превращает нас в непрочное «мы», и мы закуриваем еще по одной сигарете. Карстен возвращается внутрь, а с другой стороны вращающейся двери раздается писк ключ-карты ночного дежурного. «Меня немного тошнит от ребрышек, которые Гектор приготовил сегодня», – говорит Лассе, рассматривая неровности кирпичей, его рука в моей, я ничего не говорю.

Сегодня Вахид, Томас и я отправляемся в «Нетто» за продуктами на ближайшие два ужина. Вахид идет с нами потому, что персонал пытается привить ему более здоровые и устойчивые привычки в питании. Он живет исключительно на косяках и лапше быстрого приготовления, изредка появляется замороженная пицца, которую он разогревает в духовке, но ни разу ничего, что требует хоть малейшей подготовки, времени, планирования, усилий; как только Вахид встает с кровати, его внимание и энергия практически исчерпаны, и нам приходится помогать. А что насчет меня? Я не люблю выходить на улицу. В последний раз, когда я была в супермаркете и уже стояла на кассе, мне не хватало 568 крон: я набрала продуктов примерно на тысячу крон, а бюджет составлял максимум четыреста, и в этот момент в моей голове, как дурацкая попсовая песня, крутился план питания шестого этажа, и, увидев нетерпеливые взгляды людей в очереди и молодую симпатичную кассиршу, чьи плечи устало опустились, когда ее палец застыл над кнопкой «Отмена» на кассовом аппарате, я в итоге вышла с пачкой пирожных «Шоколадный поцелуй» и двумя литрами цельного молока, которые я, слегка удивленная, но гордая, принесла в охапке на шестой этаж. После этого я проспала много часов подряд, и мы с Томасом решили, что было бы и веселее, и целесообразнее совершать такие походы вместе.

Томас, Вахид и я спускаемся в лифте, Томас держит тележку в левой руке, Вахид без куртки, а мне бы не хотелось показывать миру свое лицо сегодня, и я натягиваю капюшон на голову и потуже затягиваю шарф; концы развеваются свободно и беспокойно. Могу ли я встретить его с кулаками? Двери лифта открываются. Я уже не знаю, удастся ли мне вырваться из стен комнаты и заметно ли это окружающим. Я думаю о Дженет Фрейм, и мне становится все ясно: серый кратер давно умершего безумца лежит пустым, готовый наполниться множеством истин одновременно[6].

Гектор встал у озера, почти застыв в движении, почти бесшумно, несколько часов в одной и той же позе, молчаливые интерпретации, переступания с ноги на ногу, мягкое доминирование над гравием, отдельные сдвиги камней, вертикальное движение в знак солидарности с тянущимся вверх деревом. Левая ладонь приветствует небо, вот так, одновременно он что-то тихо напевает себе под нос, вот так, кажется, он мог бы стоять так вечно, но он возвращается к остальным на обед.

В пять часов я решаю, что уже достаточно утро. Я поднимаю жалюзи и выглядываю на улицу, залитую голубоватым светом. Скоро ночная смена разойдется по домам и на дежурство заступит дневная. У нас с Томасом назначена встреча в десять, чтобы укрепить и активировать мою способность самостоятельно передвигаться – это часть моего плана действий, но Томас ненавидит автобусы, как и почти все знакомые мне мужчины старше тридцати и с постоянной работой; ему противна вынужденная близость с окружающими и запах автобуса, поэтому мы поедем на велосипедах. Я знаю, что нельзя привязываться к тем, кто тебя лечит, – к работникам или любым сотрудникам, к тем, кто, как и я, правда совсем по-иному, зависит от сокращения штатов, реструктуризации, ремонта. Я знаю, что нельзя привязываться к отношениям, которые строятся исключительно на моей способности делиться секретами. Я знаю, что нельзя привязываться к тем, кого не можешь спросить о делах дома, семье, новой влюбленности, дне рождения ребенка и походах в бассейн по вторникам; к тем, кто научился заботиться о себе при взаимодействии с психиатрическими больными, но не научил нас такой же заботе о себе при взаимодействии с системой лечения. По тусклому свету, проникающему сквозь занавеску, я вижу, что день выдастся теплым и мягким. По стенам я вижу, что они тянутся вдаль, но все равно окружают меня. Я открываю окно, и прохладный ночной воздух врывается внутрь, словно надвигающийся бунт. У меня осталось две чашки, остальное я разбила – каждую неделю, самостоятельно, обеими руками. Я включаю чайник и насыпаю «Нескафе» в одну из чашек. В другую накладываю фруктовый йогурт – не потому, что голодна, просто наши ежедневные ритуалы – лучшая иллюзия нового начала, нового цикла. Как будто я могу строить на этом разбитом вдребезги мире, на этих внутренних руинах, как будто это в моих силах. Сначала сигарета и кофе, потом йогурт. В полшестого я включаю телевизор.

Нам не избежать преследований призраков, даже если наш диагноз не хронический. Если у вас было более одного эпизода депрессии, то вам ставят диагноз «склонность к депрессии», который в принципе является хроническим. Тем не менее по ряду причин очень важно, какой тип вам напишут в программе лечения. Некоторые диагнозы приводят к увеличению денежных пособий, некоторые психические расстройства считаются более тяжелыми, чем другие, когда речь заходит о возможностях трудоустройства. Сюда относятся шизофрения или шизотипия, пограничное и биполярное расстройства, а может, и другие, я уже не помню. Люди с расстройством пищевого поведения не получают повышенных выплат. Мне было стыдно возвращаться домой с пакетами продуктов, с диагнозами биполярного и пограничного расстройства и повышенным пособием, проходить мимо подростковой комнаты Эллен и ее инвалидного кресла; мимо ее жизни, которая в то время зависела от ничтожных запасов энергии, малейших движений. Она быстро переехала в другой центр, где больше внимания уделялось расстройствам пищевого поведения и привычкам питания. Как будто для расстройств пищевого поведения всегда должно существовать свое отделение, так было в больнице. Мы сразу узнавали их: пациентов из павильона для сумасшедших детей. В молодежном отделении больницы у нас всех были очень разные диагнозы. Нас объединял возраст, и этого уже было достаточно, почти как и сейчас. Вместе в преследованиях, не важно – хронических или нет.

Взгляд у Сары отстраненный и тусклый, волосы длинные и спутанные. Мы обе сидим на диване в общей кухне, она старается занимать как можно меньше места, не то чтобы я занимала много, думаю, это просто привычка. Левая нога переброшена через правую, спина согнута, шея вытянута вперед, живот сильно висит, как будто она окончательно сдалась. Сара щелкает по пятничной программе передач, беспокойно, нерешительно, я же больше не смотрю на экран, а только на ее руки, которые нежно держат пульт дистанционного управления. Рука опустилась, большой палец присоединился к остальным. «Ты уже смотрела?» – спрашивает она. Да, я уже смотрела «Прерванную жизнь»: агрессивная и заботливая дружба Анджелины Джоли и Вайноны Райдер, этих красивых больных, густые волосы и гладкая кожа Бриттани Мерфи. «Как будто у булимичек бывают такие хорошие зубы», – замечает Сара, и на экране – Дейзи в постели с целой курицей-гриль и медвежонком, набитым снотворными, на ней голубоватая пушистая кофта. Я поднимаюсь и наполовину задергиваю занавеску, чтобы затенить полоску солнца на моей стороне. Сюзанна – главная героиня фильма, попавшая в больницу за распущенность и неуправляемость, она слишком легко отдает свое тело профессору в скучном буржуазном колледже, где учится. Она также проглатывает целую склянку таблеток от головной боли, и это становится последней каплей. «Психиатрия и экономика – разные вещи, срок пребывания Сюзанны не определен», – сообщает психиатр родителям Сюзанны, он спокоен и собран, в удобном коричневом костюме. Сара хватает подушку кончиками пальцев и бросает ее себе под шею. У Сюзанны – пограничное, как и у меня с Сарой, но между чем и чем она граничит, как спрашивает сама Сюзанна? «Это не редкость, особенно среди девушек», – психиатр сообщает диагноз плачущим родителям, и это приговор, почти наказание. «Прерванная жизнь» был традиционным пятничным фильмом в отделении детской и подростковой психиатрии, и я помню его так хорошо, будто мы никогда не смотрели ничего другого. Кадр с Сюзанной в ванне наводит меня на мысли о четырнадцатилетней Джейми, о Марте, долгое время находившейся в стационаре. Мы были полностью поглощены Сюзанной, Лизой, Дейзи, и у каждой из нас даже была своя любимица; мы курили одну сигарету за другой в десяти метрах друг от друга, таковы были правила в подростковом психиатрическом отделении; ходили в торговый центр и воровали стринги из H&M, если удавалось убежать; мы шлифовали ступни тупыми пилками для ног, по ночам молодой медперсонал подтыкал под нас утяжеленные одеяла в наших палатах, иногда мы убаюкивали себя собственными слезами, в другие дни наши повязки совпадали. «Что это за мир, – спрашивает старшая медсестра Сюзанну, окруженную в кадре бирюзовой плиткой. – Что за королевство». Сара подпирает подбородок левым коленом, сдвигает брови, локон волос выбивается и опускается к скуле. «Моя любимая сцена – когда они сбегают из учреждения, – она откусывает клочок кожи с нижней губы. – Если бы решала я, то на этом бы и закончился фильм».