Сэм

Школа никогда мне особо не нравилась: это здание как будто специально построили, чтобы вызывать у меня клаустрофобию. Но после выходных с клубом натуралистов, Новой и барбекю в «Каком-то месте» – которое, кстати, оказалось восхитительным, – школа стала еще более невыносимой.

Я пытаюсь отвлечься во время ланча, пока Эбигейл болтает о вечере выпускников и платье, которое купила на выходных. Она написала мне о нем, но не показывала фотографии, потому что хочет, «чтобы это было сюрпризом».

– Тебе понравится, – говорит она, тыкая в меня рукояткой вилки.

– Разумеется, – отвечаю я. – Но мне точно так же понравится, если ты покажешь мне его прямо сейчас.

Эбигейл смеется:

– Но тогда я испорчу сюрприз!

Я не люблю сюрпризы, о которых знаю. Они больше не ощущаются как сюрпризы. Скорее вызывают ужас. Даже если я знаю, что мне просто покажут платье, я начинаю нервничать, потому что думаю, как себя вести, что сказать. Сюрпризы предназначаются не только человеку, которого пытаются удивить, но и тому, кто удивляет, поэтому я всегда переживаю, что ошибусь, неправильно сыграю свою роль.

Чтобы перестать об этом думать, я ищу в интернете идеального плюшевого зайца. Хочу найти такого, заказать к нему бирку с надписью «Олик» и подарить Нове.

В качестве прикола.

Как делают друзья.

Прикола.

Ха.

Я вижу Нову – она сидит за соседним столом. Мы словно две половинки магнита. Сколько бы мы ни старались держаться на расстоянии друг от друга на уроках, в коридорах и в столовой, я не могу на нее не смотреть.

Кажется, она замечает мое пристальное внимание. Совершенно точно замечает, потому что сужает глаза, качает головой и пересаживается за стол у меня за спиной.

Рискованно, но я пересаживаюсь за противоположную сторону стола под предлогом, что мне нужно списать у Лиса домашку по математике. Так Нова снова в моем поле зрения.

Вот только в этот раз я смотрю на нее через плечо Эбигейл.

Лис пытается меня предупредить, пихая локтем в бок каждый раз, когда я смотрю в сторону Новы, но поздно. Эбигейл прослеживает мой взгляд и, повернувшись на стуле, оборачивается:

– На что ты смотришь?

Нова ее услышала. У нее расширяются глаза, и она буквально слетает со стула на пол, как в каком-нибудь плохом шпионском кино. Похоже, она понимает, как глупо это выглядело, и начинает хлопать по абсолютно пустому полу, приговаривая:

– Очки? Очки?

Лис скрывает смех за притворным кашлем, а я собираюсь подойти к Нове, прежде объяснив Эбигейл:

– Я видел, как они упали с края стола. Нужно было ее предупредить.

Дурацкая отмазка – зачем снимать очки в столовой? – но Эбигейл ведется.

– Бедняжка, – говорит она Кэтрин, своей лучшей подруге, и они продолжают болтать о вечере выпускников, и о том, что он уже через две недели, и как они хотят записаться в парикмахерскую в одно и то же время, чтобы снять тикток с прическами до и после.

Но мне все равно, потому что я ухожу от стола. Эбигейл и Кэтрин могут обсуждать что угодно сколько угодно.

Я присаживаюсь на корточки рядом с Новой. В школе.

– Ты не носишь очки, – шепчу я. Непонятно зачем: от моего стола мы слишком далеко, а девчонка, которая сидит рядом с Новой, читает книгу и ни разу еще не оторвала взгляда от страницы.

– Ты прав. У меня линзы. Не беспокойся, Холли тебя не слышит, – говорит мне Нова, кивая на девчонку, которая пересела за этот стол вместе с ней. – Я сижу с ней на испанском. За день в школе она успевает прочесть целую книгу и, видимо, вечером начинает новую, потому что книжки у нее не кончаются. Она слишком погружена в чтение и не слышит, о чем мы говорим.

– Неправда, – говорит Холли, не отрываясь от чтения. – Я просто не слышу ничего, на что стоит отвечать.

Нова улыбается ей, как моя бабушка улыбалась старой своенравной кошке, которая ненавидела всех, кроме деда.

– Холли классная, – говорит она.

Но затем улыбка пропадает с ее лица, и я понимаю: мне не понравятся ее следующие слова.

– Мы договорились, – говорит Нова. – Не в школе.

Я знаю, у нас мало времени. Мы не можем бесконечно искать несуществующие очки. Даже поглощенная подготовкой к балу выпускников Эбигейл начнет задавать вопросы.

– Знаю, – говорю я. – Прости.

Мне совсем не жаль.

Нова кривит губы. Ее глаза блестят в свете ламп.

– Тебе совсем не жаль.

Я улыбаюсь:

– Ты права.

Я поднимаюсь на ноги и помогаю Нове встать, а затем, чувствуя, как сердце пронзают иглы, выпускаю ее руку из своей и возвращаюсь к девушке, которая две недели назад казалась лучшим вариантом, а теперь магическим – или проклятым – образом превратилась в утешительный приз.

Но я хорошо прячу свои чувства. По крайней мере, мне так кажется, но, когда я сажусь обратно на свое место, Эбигейл оглядывает меня так, что я начинаю сомневаться в своих актерских способностях.

– Все в порядке? – Она повторяет вопрос, заданный в тот самый день, когда я понял, что замэтчился с Новой из Улиткограда.

Этот момент в школьной столовой – еще не развилка, но мог бы ею стать.

Я мог бы сказать Эбигейл – просто сказать, – что не уверен в будущем наших отношений. «Дело не в тебе, дело во мне» – избитая фраза, знаю, но, возможно, у меня получилось бы вполне искренне, потому что это правда.

Но потом я вспоминаю, как прошлой весной Эбигейл бросил парень и как она пришла возвращать билет, изо всех сил стараясь выглядеть сильной и уверенной, а не раздавленной горем.

Мы с Лисом сидели за карточным столиком, которым он заправлял все две недели до выпускного. Будучи казначеем класса, он отвечал за «кассу», печатал билеты, и – как иначе с Лисом – устраивал целое представление и громко звонил в колокольчик, когда ему удавалось продать билет.

– Активнее, активнее! – кричал он перед звонком на пятый урок. – Это выпускной. Чем больше народу, тем веселее. И в этом году придет настоящий диджей, а не мистер Каллахан с айфоном. Без обид, мистер Каллахан! Вы лучший!

Посреди этого выступления ко мне тихонько подошла Эбигейл, очевидно – и безрезультатно – стараясь избежать Лиса и его колокольчика. Я ее, конечно же, знал. Как не знать? Она была популярна в классе. Ко всем относилась по-доброму. Всегда улыбалась, даже если ты с ней не особенно дружил.

– Привет, Сэм, – прошептала она. – Слушай, мне нужно вернуть…

– Эбигейл Шепард, какой сюрприз, – прервал ее Лис все тем же голосом спортивного комментатора. – Ты еще кого-то пригласила на выпускной?

Он поднял колокольчик, собираясь позвонить, но я удержал его руку – на глаза у Эбигейл наворачивались слезы.

– Чел, – сказал я, понизив голос. – Прекращай.

Лис, наконец осознав ситуацию, опустил колокольчик и так же тихо произнес:

– Оу.

Может, слезы и стояли у Эбигейл в глазах, но она делала все возможное, чтобы не проронить ни одной. Я узнал эту тактику: я называл ее «дышать через глаза». Это когда ты открываешь глаза как можно шире и пытаешься заставить слезы вернуться обратно.

Может, это меня зацепило.

Или то, как она расправила плечи, взглянула Лису прямо в глаза и сказала:

– Мне нужно вернуть билет. У меня больше нет пары на выпускной. Могу я получить свои деньги назад?

Что бы меня ни зацепило, мгновение спустя я уже доставал пятьдесят баксов из кошелька – остатки подарка на Рождество – и протягивал их Эбигейл.

– Я оплачу билет, – сказал я ей. – И… мы можем пойти вместе? Если хочешь.

Я думал, мне всегда будет этого достаточно. Того, как ее плечи опустились от облегчения, ее улыбки, которая была так не похожа на ее обыкновенную, а уже тогда предназначалась исключительно мне. У меня раньше были девушки. Ни одни отношения не длились дольше пары недель, и расставались мы всегда по обоюдному желанию, потому что просто не сошлись.

Наверное, часть меня подумала… Она одна, Эбигейл. Она одна, я один. Если я ни с кем не полажу, если отношения всегда будут немного трудными, немного странными, почему бы не начать их с кем-то, кто мне по крайней мере нравился?

А она мне нравилась. И сейчас нравится, если взглянуть на нее объективно. Она добра ко всем. Слушает разную музыку. Неважно, в каком жанре и кто поет. Однажды мы сидели в моем пикапе и она поставила последний альбом поп-певца, которого терпеть не могла. Когда я спросил зачем, она ответила: «Каждый творец заслуживает нескольких шансов. Может, этот альбом станет моим любимым!» Не стал, но я был восхищен ходом ее мыслей.

За секунду между вопросом Эбигейл и моим ответом я представляю и наше начало, и наш гипотетический конец. Не в первый раз за последние несколько дней говорю себе, что нас с Эбигейл достаточно. У нас есть планы, общие цели. Если это не любовь, то что?

– Все в порядке, – говорю я ей.

Она улыбается точно так же, как улыбалась прошлой весной перед выпускным, и я почти верю, что сказал правду.

* * *

Нова

Сегодня мама в одном из своих странных настроений.

Это легко понять по запаху лазаньи, чесночных узелков и «салата Новы» – так она называет Цезарь с экстра-порцией моего любимого сыра.

Иногда на маму накатывает паника, что у меня плохое детство, а она – плохая мать: разве матери с дочерьми не должны сидеть за одним столом и обсуждать день за приготовленным со всей материнской любовью обедом?

Я уже не пытаюсь убедить ее, что ей не нужно ничего компенсировать и что работа, которую она так любит, не нанесла мне непоправимый ущерб. Не пытаюсь, вероятно, потому что беспокоюсь: вдруг это все-таки не так. Или потому, что у мамы получаются обалденные чесночные узелки, особенно когда она делает их по бабушкиному рецепту.

– Привет, милая, – кричит она, услышав хлопок закрывающейся двери. – Я на кухне.

Я кладу рюкзак на коробку в коридоре. Она все еще обмотана скотчем.

– Я так и поняла, – говорю я. – Почуяла с улицы.

– Лазанья, – объявляет мама с акцентом, отдаленно напоминающим итальянский. – Пораньше закрыла задачу и решила приготовить тебе обед.

Внутри все застывает.

Мама редко завершает работу с клиентом раньше срока, но каждый раз после этого начинается бедлам. Обычно это означает, что в течение недели мы уедем. Что у нее уже есть следующий клиент и нам нужно распихать свои пожитки по коробкам и найти самого дешевого перевозчика, чтобы мама могла отправить чек своей компании, а затем, а затем…

А затем мы оставляем наше старое место позади, будто никогда тут и не были.

Это всегда хаос, и я всегда его не люблю. Часто переезжать и так тяжело, но на сей раз меня словно наказывает Вселенная.

С Сэмом я не разговаривала с тех пор, как он в понедельник чуть не раскрыл нас – кем бы мы друг другу ни были – перед Эбигейл в столовой, когда так пялился на меня, что стал привлекать внимание. А он все это время был занят тренировками. Каждый день после школы по пути к автобусу я видела его с командой на поле.

Но мы переписывались. Вчера вечером он скинул мне фотографию южной фланелевой моли с подписью: «Профессор Лис утверждает, что их можно найти в это время года. Нужно идти вечером, потому что они ведут ночной образ жизни. Попросишь разрешения у мамы на эти выходные?»

Профессор Лис распечатал целую листовку, чтобы встреча клуба выглядела как официальный поход, который спонсируется школой, но мама едва на нее взглянула и сразу дала добро. Теперь я понимаю, что она заканчивала последние задачи и думала только о работе.

Я старалась не воодушевляться предстоящей встречей клуба, но у меня не получалось. Я только о ней и думала.

А теперь, возможно, и не пойду. Потому что мама в кои-то веки закончила работу раньше срока.

– Ты закончила с этой компанией? – спрашиваю я. Голос хрипит. – Уже?

Мама замирает над миской для салата, которая была у нас в семье, наверное, с момента моего рождения.

Она пытается понять мой тон. И я пытаюсь тоже. Мы обе не знаем, что делать с абсолютной паникой, прозвучавшей в моих словах.

– Нет, милая. Просто доделала одну из презентаций раньше срока. Мы здесь еще на несколько недель. Дом арендован до конца октября, так что, даже если я и закончу раньше, мы пробудем здесь до следующего проекта. В «Волш Вебб Груп» я начинаю работать первого ноября, а в офисе я им нужна буду только в декабре, так что…

Кажется, я выдыхаю громче, чем мне хотелось, потому что мама замолкает и поднимает бровь. Затем откладывает салатные щипцы и вытирает руки о полотенце.

– Все в порядке?

Я стараюсь говорить обычным, ничего не выражающим голосом. Стараюсь вспомнить, что переезда нужно ожидать, а не бояться.

К концу нашего пребывания в Сиэтле я с нетерпением ждала отъезда. Очевидно, мне хотелось оказаться как можно дальше от того-кого-нельзя-обсуждать-и-вспоминать, а еще мне всегда интересно увидеть новый город. Обычно.

Проще плыть по течению, чем тратить время, раздумывая о том, что все могло быть по-другому. Я перестала переживать об оставленных друзьях, и увлечениях, и кружках еще классе в пятом и стала видеть в переездах приключение, шанс воссоздать себя или усовершенствовать свою персону в новой обстановке.

Но здесь, сейчас, я чувствую…

– Все в порядке, – говорю я маме. И, прежде чем она успеет засомневаться в моем ответе, подхожу к плите, надеваю рукавицу и заглядываю внутрь. Решив добавить капельку правды к своим словам, я продолжаю: – Мне просто хотелось сходить на встречу клуба натуралистов в эти выходные.

Мама все еще странно на меня смотрит, и я меняю тему:

– Сыр пузырится. Мне вытащить?

– Будет готово через десять минут, – говорит мама. – И, кстати говоря, достанешь еще одну лазанью из холодильника? Я приготовила ее для Сэма и его родителей в качестве благодарности за то, что он тебя подвез. Скажи, чтобы передал маме: выпекать на ста девяноста градусах минут сорок.

Мне не хочется сейчас встречаться с Сэмом, пока в венах еще бурлит адреналин. Но я не могу придумать нормальную отговорку, чтобы избежать встречи и при этом не вызывать у мамы еще больше подозрений, так что достаю блюдо и отправляюсь к дому Джорданов.

Дверь открывает отец Сэма. Интересно, это будет наш новый шаблон? Я буду встречаться с мистером Джорданом в дверях и дырках в заборе? Интересно, будут ли его глаза всегда так знающе блестеть, словно он прекрасно понимает, что творится в головах у «нас, детей»?

Может, он и правда понимает, потому что после «Здравствуй, девочка в заборе», говорит:

– Вижу, ты научилась пользоваться дверью – мой тебе поклон. Ты хочешь увидеться с моим сыном или оставить приготовленное мамой блюдо и скрыться в сумерках?

Интересно, может ли он прочитать неуверенность на моем лице? Я пытаюсь придумать ответ, когда с лестницы спускается Сэм и наши взгляды тут же притягиваются друг к другу.

– Привет, – произносим мы одновременно и оба смеемся.

В качестве объяснения я показываю алюминиевую миску.

– Мама вам передала. Это лазанья. О, я должна сказать твоим родителям, сколько ее выпекать, но я забыла. – Поворачиваюсь к мистеру Джордану. – Я забыла, – повторяю уже ему. – Простите.

Сэм подходит ко мне, встает очень близко. Если я дерну пальцами, смогу дотронуться до его руки. Но я не двигаюсь.

– Я схожу с ней, – говорит Сэм отцу. – Узнать температуру выпекания и все такое, да?

Мистер Джордан кивает и забирает у меня лазанью:

– Да, но потом сразу назад. Скоро придет твоя мама и мы будем праздновать ее повышение. Нова, мы все запишем и съедим лазанью завтра. Передавай маме спасибо.

– Конечно, – говорит Сэм. – Сразу назад.

Улыбка мистера Джордана так похожа на улыбку Сэма. Если бы я не знала, не помнила о жизни «до», я бы даже не сомневалась в том, что это его биологический отец.

До моего дома рукой подать. Практически в буквальном смысле. Сэм, видимо, тоже это понимает, потому что его обычный широкий шаг становится до смешного замедленным и коротким.

– Выглядишь как неуклюжая балерина, – говорю я ему.

– Я и есть неуклюжая балерина, – парирует он. – Тренер постоянно заставляет нас выполнять балетные упражнения, чтобы улучшить работу ног. У меня всегда ужасно получается. Ну, не хуже всех, но близко к этому.

Мы уже почти у моего дома, и, чувствуя, что время на исходе, я выпаливаю:

– Так хорошо.

Потому что правда хорошо. Идти рядом с ним, не чувствуя давления со стороны. Почти как в жизни «до», когда мы были маленькими и «правда обещаний» еще не существовало, потому что мы знали, что будем видеться каждый день.

– Ты так говоришь только потому, что я не заставил тебя возвращаться через дырку в заборе, – смеется Сэм.

После наступает мгновение тишины, однако я не назвала бы ее некомфортной. Такая тишина наступала в нашем детстве в промежутках между громкими речами правителей Улиткограда и столкновениями игрушечных машинок.

Мне нравится эта тишина. Хочется нарушить ее вопросом о «Краше», как вдруг воздух прорезает высокий мелодичный голос:

– Сэм! Сэмми! Подожди!

Я уже видела Эбигейл Шепард – в мой первый день в этой школе, когда она стояла у доски и рассказывала про личностный тест, и в другие дни, когда она была рядом с Сэмом, а я не могла отвести от нее глаз.

Она симпатичная – и это еще слабо сказано. У нее длинные светлые волосы, почти как у Лиэнн, только у Лиэнн они похожи на русалочьи, а у Эбигейл блестят, как у супермодели.

Она одета в комбинезон с лифом-бандо и шлепки. Если бы я надела такое, то выглядела бы как маленькая девочка в косплее куклы Барби, но на Эбигейл комбинезон смотрится естественно и уместно.

Люди следуют шаблонам. Я видела десяток Эбигейл в десятке городов: победители генетической лотереи, которые спокойно плывут по жизни. И почти всегда выбирают себе в партнеры кого-то похожего.

Она притягивает к себе Сэма – ужасно напряженного, – вынуждая его наклониться, и целует в щеку.

– Привет, милый. – Она улыбается. И продолжает улыбаться, повернувшись ко мне, без единого намека на язвительность или ревность. – О, привет! Ты новенькая, да?

Кажется, я пытаюсь улыбнуться в ответ, но не уверена, что у меня получается.

– Привет, да. Я Нова. – А затем, видимо, решив, что ситуация недостаточно неловкая и нужно ее усугубить, я показываю на себя и на Сэма. – Мы соседи.

– Ага, – соглашается Сэм странным голосом. – Я провожаю ее домой, хотим спросить у ее мамы про лазанью, которую она передала.

Я жду. Осознания предательства, вспышки неуверенности в себе, которая превращается в пожар ярости и боли, жду, когда Эбигейл поймет, что ее парень проводит время с другой девушкой наедине.

Не дожидаюсь. Эбигейл выглядит так, будто я сообщила, что небо голубое, а вода мокрая. Ей абсолютно все равно.

– Клево, – говорит она. – Не против, если я присоединюсь?

Она пристраивается к нам, кажется не услышав нотки безумной паники в сдавленном, но при этом чересчур радостном голосе Сэма, когда он произносит: «Конечно!»

Я жду неловкого молчания или того, что Эбигейл будет общаться с Сэмом, демонстративно игнорируя меня, но вместо этого Эбигейл идет рядом со мной, так что я оказываюсь между ней и Сэмом.

Напряжение между нами сильное, хоть я и напоминаю себе, что у Эбигейл нет причин для беспокойства. Мы с Сэмом столько раз обсуждали, что не хотим ничего менять, особенно в том, что касается его отношений с Эбигейл и моего отсутствия отношений с кем бы то ни было.

– Ты с нами на английском, да? – спрашивает Эбигейл. – Сидишь сзади? Я не знала, что вы с Сэмми соседи! Садись с нами на уроке. – Она охает, будто ей пришла в голову идея. – И в столовой тоже! Поверить не могу, что Сэм тебя не позвал. – Она замолкает и смотрит на него сурово. – Грубиян.

– Места нет, – говорит Сэм.

Его голос осторожный и ровный, но комментарий меня все равно кольнул. При том что аргумент вполне резонный, при том что мы ходим по краю между тайным и личным, отчасти мне все равно обидно, что он не ухватился за идею быть ко мне ближе на единственном нашем общем уроке. Хоть мы оба и знаем, какая это плохая идея. Мы так договорились.

Но все равно.

Смех Эбигейл похож на перезвон колокольчиков, и пение птиц, и на другие приятные уху вещи.

– Мы подвинем Лиса, – дразнит она.

– Мне нормально и сзади, – говорю я. – Не хочу занимать чужое место, когда мне уезжать меньше чем через месяц.

Не знаю, что я такого сказала, но, прежде чем я успеваю войти в калитку, ведущую к дому, Эбигейл хватает меня за плечо, словно мы подруги детства.

– О. Мой. Бог! – говорит она. – Ты успеешь на бал выпускников!

Я, конечно, не могу видеть свое лицо, но, наверное, оно выглядит глупо, как и лицо Сэма, который смотрит на Эбигейл так, словно та потеряла рассудок.

– Она не хочет идти на бал выпускников, – говорит он Эбигейл.

Это правда, но опять: почему он так это сказал? Словно это последнее, чего я хочу. Словно совершенно невозможно, чтобы я, Нова Эванс, захотела пойти на танцы. Словно это ниже моего достоинства.

Так это прозвучало, и по какой-то причине – может, потому, что меня смущает присутствие Эбигейл, – я начинаю злиться.

Если даже я не знаю себя, он уж точно меня не знает. Что, если Нове Эванс нравится ходить на танцы, красиво одеваться и ярко краситься? Если я, упаси господь, хочу узнать, каково это – участвовать в нормальном шаблонном школьном мероприятии, разве это делает меня менее доброй и благосклонной правительницей Улиткограда или плохой подругой?

Я так не думаю.

– Конечно хочет, – возражает Эбигейл. – В этом году будут сморы[3].

Вот бы потрескавшаяся асфальтовая дорожка, ведущая к дому, казалась знакомой, а не чужой, вот бы Сэм, и Эбигейл, и Лис, и Лиэнн были моими друзьями, ради которых мне захотелось бы красиво нарядиться, а не временными приятелями в череде временных приятелей.

Но дорожка кажется чужой, а они мне не друзья.

Я знаю, что это к лучшему. Попытки пустить корни заканчиваются нарушением обещаний и длинными паузами между сообщениями, которые в конце концов вообще перестают читать.

Я сама иду по краю. Мне интересен Сэм, и результаты глупого теста, и мальчик, который был, и мальчик, который неловко мнется передо мной.

Боюсь, что скоро упаду.

– Я правда не смогу пойти, – обращаюсь я к Эбигейл. – У меня нет платья и…

– Мы достанем тебе платье, – говорит она так, словно это просто. – Скажи, что пойдешь! У нас еще есть место в лимузине!

Перепуганный вид Сэма почти окупает все остальное – это, наряду с другими причинами, которые, как я себя уверяю, вполне взрослые и жизненные, а вовсе не мелочные и детские, – и заставляет меня пожать плечами и сказать:

– Что ж, может, и пойду.