Когда во второй половине ХХ в. полевые лингвисты описывали языки Австралии, они фиксировали взаимодействия с аборигенами. Некоторые из таких взаимодействий указывали на то, что эти люди воспринимают и описывают пространственные отношения совсем не так, как можно было бы ожидать с учетом доминирующих парадигм пространственного мышления, существовавших в то время. Эти парадигмы, сложившиеся в значительной мере под влиянием работ некоторых выдающихся психологов и философов, предполагали, что человеческое пространственное мышление естественным образом склоняется в сторону эгоцентрического и антропоморфного подходов. Люди естественным образом осмысляют пространство вокруг своего тела и пространственную ориентацию других объектов через привязку к собственному телу. Мы думаем о своей персоне как о центре пространства, а о пространственных координатах – в категориях воображаемых плоскостей, которые пересекают нас слева направо, спереди назад и сверху вниз. Предположительно, универсальный перекос в сторону этих стратегий очевиден в наших способах указывать направление или следовать таким указаниям, когда мы не пользуемся картами или смартфонами. Например, однажды, когда я шел через кампус своего университета обедать, проходившая мимо студентка из новичков спросила меня, как попасть в один из главных корпусов. Я ответил, что ей нужно «пройти мимо книжного магазина, повернуть направо, пройти мимо озера, а затем свернуть налево по мосту». В качестве альтернативного, но тоже точного варианта я мог бы сказать следующее: «Пройдите на запад мимо книжного магазина, сверните на юг, пройдите мимо озера, а затем сверните на юго-восток, чтобы перейти мост». Но я подозреваю, что это была бы совершенно бесполезная стратегия. С моей стороны она потребовала бы некоторой концентрации, возможно даже наблюдения за тенями вокруг себя, и уж точно сбила бы с толку студентку. В противоположность геоцентрической стратегии я выбрал более приемлемую и кажущуюся более естественной с точки зрения нашей культуры эгоцентрическую стратегию. Заметьте, я говорю «кажущуюся более естественной», а не просто «более естественную», поскольку последнее подразумевало бы биологически укорененную склонность. Все более неочевидно, что использованная мною культурно приемлемая «эгоцентрическая» стратегия в самом деле более естественна для всех людей. В настоящее время ясно, что не все человеческие популяции опираются на эгоцентрическую стратегию как заданный по умолчанию способ указывать направление или, если говорить шире, осмыслять окружающую среду[30].

В своих подробных описаниях языка гуугу йимитир (Guugu Yimithirr), на котором говорят в Австралии, на северной окраине Квинсленда, лингвоантрополог Джон Хэвиленд отмечает, что носители этого языка часто указывают направления не эгоцентрически, а геоцентрически, в привязке к сторонам света. Работы Хэвиленда и других полевых лингвистов привлекли внимание множества ученых, заинтригованных тем, как представители этих популяций говорят и мыслят о направлениях. В числе этих ученых был лингвист Стивен Левинсон. Вот характерная история, основанная на общении Левинсона с носителем языка гуугу йимитир по имени Роджер, который сообщил ему следующее. «В магазине, в 45 километрах отсюда, точно есть мороженая рыба, и она там, "в той стороне", говорит он и показывает направо от себя, дважды махнув рукой. Что он имеет в виду? Оказывается, не то, что я подумал, то есть, что если я буду стоять у входа в магазин, рыба окажется направо от меня. Нет, он имел в виду, что рыба будет налево от меня. Так как объяснить этот жест? Он показал на северо-восток и ожидал, что я запомню это и буду искать в северо-восточном углу магазина. Это заставляет меня осознать, сколько информации я упускаю всякий раз, когда он что-нибудь говорит». Роджер ожидал, что Левинсон будет ориентироваться по сторонам света, на которые он указывает, когда доберется до магазина, до которого десятки километров. Если кому-то вроде меня нужно видеть солнце или тени, чтобы сориентироваться по сторонам света в регулярном городе типа Помпей, как мог Роджер ожидать столь «неестественной» способности от иностранного лингвиста? Один потенциальный ответ заключается в языке гуугу йимитир, который требует, чтобы люди постоянно ориентировались по сторонам света. Этот язык не использует эгоцентрические пространственные термины типа «лево-право», значение которых зависит от того, куда мы обращены лицом. Вместо этого язык полагается на абсолютные геоцентрические категории, которые не зависят от направления, куда мы смотрим. Возьмем еще один случай из работы Левинсона: «Старый Туло, поэт и художник из племени гуугу йимитир… просит меня остановиться и взглянуть на большого бродячего муравья как раз к северу от моей ноги». Судя по этому и многим другим примерам опыта лингвистов, знакомых с языком гуугу йимитир, его носители говорят о пространстве и направлениях геоцентрически, независимо от того, идет ли речь о мелком масштабе (полметра) или крупном (десятки километров)[31].

Познавательный полевой опыт Левинсона не ограничивался Австралией. Его исследования человеческого пространственного мышления и его отношений с языком проводились и в других местах, таких как остров у побережья Новой Гвинеи, и, между прочим, среди майя племени цельталь. В 1993 г. Левинсон и его жена Пенелопа Браун опубликовали в Journal of Linguistic Anthropology статью, которой суждено было стать основополагающей для исследований по этой теме. Она помогла развенчать популярную тогда гипотезу, что человеческое пространственное мышление фундаментально эгоцентрично. То, что они узнали от цельталей, также не вполне совпадало со способом говорить о пространстве, который Хэвиленд и другие наблюдали у гуугу йимитир – с привязкой к сторонам света и положению солнца. Открытия в языке цельталь добавили совершенно новое измерение к пониманию лингвистами того, как люди говорят о пространстве, а в конечном итоге к пониманию когнитивистами того, как люди мыслят о пространстве. А именно эти открытия помогли изменить наши представления о человеческих «системах координат». Системы координат – это различные стратегии, доступные человеку при концептуализации и описании пространственной ориентации объектов относительно друг друга и относительно собственного тела человека[32].

Заданная по умолчанию цельтальская система координат, описанная Левинсоном и Браун, была далека от эгоцентрической. Носители цельталя не описывают пространственную ориентацию предметов в терминах «право-лево» или иного набора направлений относительно своего тела. Именно эта неэгоцентрическая система пространственных координат, по-видимому, обусловливает их неэгоцентрическую интерпретацию течения времени, о которой рассказывалось в главе 1. И наоборот, эгоцентрический пространственный уклон, заметный во многих WEIRD-популяциях, по-видимому, способствует нашему эгоцентрическому изображению времени. Хотя сейчас имеются обширные лингвистические и экспериментальные данные в пользу того, что носители языка цельталь применяют геоцентрическую пространственную систему координат, поначалу свидетельства в пользу этого были разрозненными. Цельтальский способ говорить о пространственных отношениях всплывал в неформальном общении, которое запоминалось таким людям, как Браун и Левинсон. Несомненно, и прежде на множество других иностранцев, взаимодействовавших с племенем цельталь, производило впечатление их осмысление пространства и направлений, но, опять же, только работа полевых лингвистов привлекла к этой стратегии внимание академического сообщества. В своей статье 1993 г. Браун и Левинсон предложили некоторые интригующие истории о том, как цельтали используют местный рельеф – а не противопоставление правого-левого или востока-запада – для привязки пространственной ориентации объектов в окружающей среде. Например, они описывают, как отвезли цельтальскую женщину в соседний город к врачу. В доме, где они ночевали, были краны с горячей и холодной водой. Женщина спросила своего мужа, какой из кранов горячий. Вместо того чтобы спросить, справа горячий кран или слева, как спросили бы вы или я, она поинтересовалась у мужа, находится ли этот кран ta ajk'ol – букв. 'в гору'. Она сориентировала краны не относительно своего тела, а относительно окружающего ландшафта, несмотря на то что находилась в помещении, а краны были в одной и той же горизонтальной плоскости друг с другом и с ней. Чтобы понять, почему и как это происходит, давайте разберемся в образе жизни цельталей.

Цельтальское сообщество обитает в горах Чьяпас в Мексике, у границы с Гватемалой. (Кстати, в раннем детстве я жил с родителями и двумя сестрами в цельтальской деревне в горах Чьяпас, но у меня не осталось воспоминаний об этом времени, из которых можно было бы почерпнуть непосредственные знания о том, как цельтали используют пространственный язык.) Окружающая пересеченная местность, по которой ходят главным образом пешком, простирается вниз на несколько километров вдоль склона горы. В южной части высота этой местности достигает почти 3000 метров над уровнем моря, тогда как северная часть – ниже 1000 метров. Этот обращенный на юг двухкилометровый перепад высот оказывает ощутимое воздействие на флору и фауну цельтальской экосистемы. Горные хребты, окаймляющие уходящий вниз ландшафт на востоке и на западе, придают ему уединенный вид. Хотя резкие перепады высот сильно влияют на местную природу повсюду, это особенно характерно для таких регионов, как Центральная Америка, где более высокие горы могут быть покрыты соснами, а более низкие – тропическими лесами. С ранних лет цельтали ориентируются в соответствии с наклоном окружающего ландшафта, и этот ландшафт помогает подкрепить ориентацию, конкретизированную в языке. Когда они указывают направление или вообще говорят о местоположении объектов, они систематически описывают его как ta alan 'вниз по склону' или ta ajk'ol 'вверх по склону'. Подобные термины могут использоваться метафорически, чтобы описывать течение времени, как отмечалось в главе 1, но на более фундаментальном уровне они суть буквальные дескрипторы пространственных отношений. Это верно независимо от того, описывают ли они объекты относительно друг друга или относительно говорящего и адресата. Рассмотрим это простое предложение:

(1) ay ta ajk'ol a'w-u'un / k'u-un te lapis

'Карандаш находится в гору от вас'

В этом случае говорящий может описать местоположение карандаша (lapis) как направленное 'в гору' (ta ajk'ol) от себя или от спрашивающего. Главное, что карандаш при этом может лежать на столе или на любой другой плоской поверхности. Говорящий может также сказать, что карандаш находится ta ajk'ol от какого-то другого объекта на столе, например бутылки.

Тот факт, что подобные высказывания употребляются, даже когда оба предмета находятся на плоской поверхности, может озадачивать. Когда носители упоминают ajk'ol или alan, они не говорят буквально об уклоне вверх или соответственно вниз, по крайней мере не в прямом смысле. Можно даже возразить, что это неудачные переводы терминов, хотя идеальных переводов не существует. Если кто-то говорит, что определенный объект находится ajk'ol от вас, вы не обязательно при этом стоите буквально ниже него по склону. Эти два координатных термина опираются не на окружающий рельеф здесь и сейчас, а на более широкий ландшафт, в котором угнездились цельтали. Если бы мы с вами оказались там, я был бы ajk'ol от вас, находясь ближе к более высокому склону или (приблизительно) к югу от вас.

В этом случае цельтальской пространственной ориентации удивительно то, что это главный способ, которым носители языка говорят о направлениях – от достаточно масштабных описаний пространства типа «ваш дом ниже по склону от школы», используемых для того, чтобы подсказать дорогу, до небольших указаний в пространстве вроде «карандаш лежит выше по склону от бутылки». Ни в том ни в другом описании референты не обязаны находиться на определенной плоскости относительно друг друга, но в обоих случаях они располагаются в соответствующих направлениях относительно ландшафта, окружающего носителей цельталя. Это ключевая система координат для концептуализации пространственной ориентации одушевленных и неодушевленных объектов. Передавать пространственные описания с помощью альтернативных стратегий, наподобие нашей базовой эгоцентрической, которая настолько активно опирается на сосредоточенные вокруг тела понятия «правого» и «левого», – задача, чуждая цельталям. Из-за этого им трудно указывать точные пространственные направления тем, кто не знаком с их системой, и наоборот. Если бы нам с вами довелось посетить одну из их деревень, представьте себе, как наш недостаток знания окружающего ландшафта затруднил бы разговор о базовых вещах. Это знание явно играет важную роль не только в их повседневной коммуникации, но также в других значимых видах поведения, закладываемых с раннего возраста. Ведь если базовая коммуникация требует постоянного представления об окружающем ландшафте, то это представление явно должно впитываться через постоянную практику и привычку.

Возможно, понятнее будет, если представить себе обратную ситуацию. Предположим, носитель языка с геоцентрической системой координат – например, представитель сообщества, где даже не употребляются термины типа «левый» или «правый», – должен помочь вам устроить званый обед у вас дома. Если он помогает вам накрывать на стол и если допустить на минутку, что вы из тех пунктуальных людей, которых волнует положение столовых приборов, вы можете прийти в недоумение, увидев, что ваш гость не понимает, какая сторона тарелки «левая», а какая «правая». Глядя на приборы с разных сторон стола, он будет еще больше сбит с толку той стратегией, которой вы от него ожидаете. Вам придется сказать ему, что вилку нужно положить к западу от тарелки. Или к востоку. Или, может быть, ta ajk'ol.

С момента публикации фундаментальной статьи Браун и Левинсона вышли десятки исследований по этой теме, проведенных с коренными народами по всему миру. Немалая доля этой работы была проделана самим Левинсоном, его студентами и коллегами в девяностые и нулевые. Они значительно подкрепили мнение, что язык влияет на то, что некогда считалось глубинными универсальными аспектами человеческого пространственного мышления. Вокруг этого утверждения остается много споров, хотя даже скептики ныне в целом признают, что язык играет некоторую роль в формировании заданных по умолчанию пространственных стратегий, на которые люди опираются. Такие скептики могут предполагать, что мотивирующим фактором в этих кросс-культурных различиях служит не столько язык, сколько другие вещи типа поведенческих различий и экологических особенностей местности – например, если культура укоренена в уникальном ландшафте, как в случае народа цельталь. Независимо от точки зрения в подобных дебатах, очевидно, что работа полевых лингвистов в таких местах, как горы Чьяпас в Мексике, сокрушила некогда прочные представления о якобы универсальных способах, которыми люди говорят о себе и других предметах и ориентируются относительно окружающей среды. Например, в девяностые было проведено исследование стратегий пространственного мышления среди носителей языков мопан и юкатекского майя, а также носителей тотонакского в Мексике.

Много исследований на эту тему проводилось и за пределами Центральной Америки. Изучалось пространственное мышление носителей многих языков, включая койсанский диалект хай||ом[33] в Намибии, бельхарский язык в Непале, арандийский в Австралии, лонггу на Соломоновых островах и юпно в Новой Гвинее. Исследования пространственного мышления, которые проводятся в основном полевыми лингвистами и всегда по крайней мере при участии таких специалистов, предпринимаются теперь в десятках разнообразных регионов с носителями совершенно неродственных языков. Кратко пересказать все полученные результаты невозможно, но самая емкая оценка, возможно, будет следующая: люди существенно различаются в том, как описывают пространство, и в плане пространственных координат, на которые они опираются. Благодаря этим исследованиям теперь известно, что существуют как минимум три базовых координатных системы, наблюдающихся в языках мира, включая эгоцентрическую, на которую большинство из нас опирается по умолчанию, и геоцентрическую, на которую опираются цельтали[34].

В ходе этих исследований, проводившихся в последние три десятилетия, методы совершенствуются, чтобы точнее проверить кросс-культурные различия, не слишком полагаясь на этнолингвистические анекдоты вроде тех, что приводились выше. Хотя подобные анекдоты поучительны, они также оставляют некоторые вопросы без ответа. Что важнее всего, они не отвечают на вопрос, который издавна служит предметом споров в лингвистике и антропологии: действительно ли люди думают по-разному даже о базовых вещах типа окружающего пространства, когда они не говорят? Истории о говорении не могут ответить на этот вопрос напрямую. Возьмем анекдот о носительнице цельталя, которая спросила, находится ли кран с горячей водой ta alan: когда она вошла в ванную, действительно ли она видела краны и воспринимала их как находящиеся ta alan и ta ajk'ol? Или она была вынуждена мыслить о кранах в этих категориях, чтобы коммуницировать? Удивительно, но некоторые когнитивисты все еще придерживаются убеждения, что люди воспринимают пространство фундаментально эгоцентрически и что геоцентрические системы координат типа тех, которые используют цельтали, говорят что-то всего лишь об их языке, а не об их базовом нелингвистическом пространственном мышлении. В соответствии с подобными взглядами, геоцентрическая координатная система – просто налет, прикрывающий глубинный эгоцентрический способ мышления. Подобная точка зрения проблематична для многих из нас, считающих, что ее (а) трудно опровергнуть, тогда как теории мышления (как и все другие теории) должны опровергаться и проверяться, и (б) что она предвзята из-за распространенности эгоцентрических систем координат среди WEIRD-народов. Однако сторонники этой точки зрения действительно поднимают важную проблему: мы не можем постулировать, что просто потому, что люди говорят и ведут себя по-разному, они также мыслят фундаментально разными способами[35].

Одно экспериментальное задание, которое использовалось и адаптировалось для десятков популяций, чтобы проверить применяемую по умолчанию систему координат, которой пользуются люди, даже когда не говорят, называется заданием на вращение. Конкретный вариант задания, о котором я расскажу, использовался в исследовании, где сравнивалось пространственное мышление носителей нидерландского и диалекта хай||ом из Намибии. Носители нидерландского, как и английского, а также большинства других европейских языков, обычно опираются на эгоцентрическую систему координат, которая подразумевает упоминание links ('левого') и rechts ('правого'). Напротив, носители хай||ом обычно отсылают к двум сторонам света, востоку и западу, когда указывают направление или описывают пространственное расположение предметов. Их обозначение запада переводится буквально 'где заходит солнце', а обозначение востока – 'тепло'. Задание выполнялось следующим образом. Каждый участник эксперимента стоял на открытом воздухе лицом к столу. На столе были выставлены в линию пластмассовые игрушечные коровы разных цветов. Стол находился возле прямоугольного здания школы длиной около 20 метров. Здания школ были разными, поскольку эксперимент проводился как в Голландии, так и в Намибии. Но игрушки там и там были одинаковы. Каждый участник смотрел на стол и пытался молча запомнить, в каком порядке стоят игрушки. Это было простое задание на память. После того как они запоминали порядок, их отводили по другую сторону школы и ставили перед таким же столом в направлении, отличавшемся на 90° от того, куда было обращено их лицо при запоминании порядка игрушек. Затем им снова давали игрушки, случайным образом сваленные в кучку, и просили расставить их в той же последовательности, которую они изначально видели по другую сторону школы. Избранный ими порядок отражал то, как они запомнили пространственное расположение объектов – эгоцентрически или геоцентрически.

Все это несколько запутанно, поэтому давайте разделим эксперимент пошагово, а вы представите себе, что вы его участник. Вы смотрите на игрушки – скажем, на четырех пластиковых коров разного цвета. Вы пытаетесь запомнить расположение игрушечных коров перед собой, выставленных вдоль стола параллельно вашему поясу. Как вы запомните порядок? Если вы поступите так, как почти все носители нидерландского или английского, выполнявшие это задание, вы сделаете мысленные наблюдения с опорой на тот факт, что одни игрушки левее или правее других. Например, белая корова – самая левая в ряду, черная корова правее белой, бурая правее черной, а пегая правее всех остальных. Вы можете составить мысленную картинку, сосредоточив внимание на этом относительном порядке. Затем, оказавшись по другую сторону школы и повернувшись на 90°, вы расставите коров в том же порядке – белую в левом конце ряда, а пегую в правом.

Теперь представим себе, как пошел бы этот эксперимент, если бы вы использовали геоцентрическую стратегию, опирающуюся на стороны света, например восток и запад, как носители языка куук таайорре, раскладывавшие картинки во временно́й последовательности (см. главу 1). Делая мысленный фотоснимок пластиковых коров, вы обращали бы внимание не на их положение слева направо. Допустим, стол находился к северу от вас. Вы запомнили бы, что белая корова – крайняя западная, а пегая – крайняя восточная. Вот зачем в задании понадобился поворот на 90° – он показывает, какую стратегию изначально использовали испытуемые, делая мысленный снимок объектов на столе. Если, в первый раз рассматривая игрушки, вы стояли лицом на север, то после поворота на 90° вы окажетесь лицом на восток, хотя и по другую сторону школы. Если вы запомнили расположение игрушек с запада на восток, вы сохраните этот порядок и по другую сторону школы. Вы поместите белую корову на западе, а пегую на востоке, но так как вы теперь смотрите на восток, шеренга на столе будет выглядеть совсем иначе. Вы поставите белую корову ближе всего к себе, а другие коровы будут выстроены в линию, уходящую на столе от вас. Если же вы повернетесь на 180° (вариант задания), так что окажетесь лицом на юг, вы поместите белую корову справа от остальных коров, а пегую слева. Большинству европейцев и американцев может показаться, что вы перевернули порядок объектов, хотя в действительности вы всего лишь использовали совершенно иную систему координат, не связанную с вашим телом. Снова вспоминается то, как куук таайорре выполняли задания на временно́е мышление (см. главу 1)[36].

Этот эксперимент с заданием на вращение в различных его вариантах был проведен во многих культурах. Вновь и вновь обнаруживаются устойчивые кросс-культурные различия, и теперь очевидно, что люди по-разному концептуализируют и организуют конфигурации объектов в окружающей среде. Возможно, это не столь удивительно с учетом историй, которые лингвисты и другие исследователи рассказывают десятилетиями, историй, указывающих на разные стратегии пространственного мышления, применяемые в далеких друг от друга культурах по всему миру. Тем не менее приятно осознавать, что теперь у нас есть и экспериментальные данные, подкрепляющие это утверждение, даже если сохраняется дискуссия о глубине когнитивного разнообразия, о котором говорят подобные истории и простые эксперименты.

Некоторые исследователи в наше время убеждены, что язык – главный определяющий фактор, который формирует пространственное мышление. Если вы выросли на эгоцентрическом языке, вы будете думать о пространственных отношениях в эгоцентрических категориях. Если вы выросли, говоря на геоцентрическом языке, вы будете воспринимать пространственные отношения в геоцентрических категориях. Некоторые данные свидетельствуют о том, что человеческое пространственное мышление, наряду с мышлением других приматов, может от природы склоняться в неэгоцентрическую сторону и что только те из нас, кто говорит на эгоцентрических языках типа английского, скорее всего, воспринимают пространство эгоцентрическим образом. То есть если вы не сталкиваетесь регулярно с раннего возраста с такими словами, как «правый» и «левый», соответствующие понятия не сформируются[37].

Еще один ключевой фактор предполагает, что язык, на котором вы говорите, играет заметную роль в становлении пространственного мышления, на которое вы опираетесь, даже когда не говорите: язык вездесущ. Человек произносит в среднем 16 000 слов в день, хотя существуют значительные индивидуальные вариации, по крайней мере в тех культурах, в которых это измерялось. Вездесущность речи подразумевает, что мы постоянно обращаемся к культурно специфичным концептам типа ta alan и ta ajk'ol. Поэтому, хотя наш способ говорить о пространстве может проистекать из других экологических и культурных явлений, наше поведение может подкрепляться языком – точно так же, как определенные виды поведения могут подкреплять использование определенных видов языка. Более того, язык – ключевой аспект культуры, через него передаются идеи. Даже если язык не последний и единственный источник, объясняющий, почему люди думают о пространстве данным образом в данной культуре, этот способ мышления о пространстве должен передаваться от индивида к индивиду – в том числе от родителя к ребенку – через язык. Когда цельтальские дети растут, они все время слышат фразы со словами ta alan и ta ajk'ol, вероятно, по многу раз в день. Хотя поначалу они не понимают, что именно обозначают эти слова, они осознают, что им нужно выучить определенные понятия, чтобы воспринимать и употреблять эти распространенные слова. Языки создают давление, вынуждающее людей осваивать понятия с определенными обозначениями, которыми они должны владеть, чтобы бегло говорить на этих языках, но также чтобы они могли выполнять самые базовые пространственные задачи, когда рассуждают и манипулируют объектами, или заставлять других это делать. Английские дети тоже сталкиваются с постоянно употребляемой пространственной терминологией: им приходится употреблять слова типа «левый» и «правый». Обучение правильному значению и употреблению подобных пространственных ярлыков становится неотъемлемой частью взросления, по мере того как мы учимся ориентироваться в пространственном окружении, в которое вписаны[38].

Люди неизбежно приобретают обширный опыт обращения со специфическими системами координат, говоря на своем родном языке. Опыт говорения затем способствует формированию определенных когнитивных привычек, которые приводят к концептуализации окружающей среды определенными способами. Дело не в том, что человеческие популяции, говорящие на геоцентрических языках, не могут выучиться говорить или мыслить эгоцентрически, а в том, что им не хватает опыта, чтобы делать это с легкостью. И наоборот, большинство из нас, говорящих на языках, в которых система координат по умолчанию эгоцентрическая, не располагает опытом, чтобы с легкостью говорить в геоцентрических категориях. Это подразумевает, что различные способы осмысления пространства передаются лингвистически из поколения в поколения, по мере того как каждая новая когорта детей в популяции усваивает когнитивные привычки, связанные с заданным по умолчанию способом говорить о пространстве в своем сообществе. Передача языка порождает закономерности мышления, даже если заведомо не ограничивает мышление.

Это отсутствие ограничений мышления отражается в факте, который по большей части игнорировался в исследованиях Левинсона и его коллег: способы, которыми носители данного языка говорят о пространстве, могут на самом деле значительно варьировать. Ряд исследований, проведенных в последние несколько лет, указывают на то, что пространственный язык может различаться внутри сообществ по таким факторам, как гендер и профессия. Использовать «носителей английского» как одну величину и «носителей цельталя» как другую – чрезмерное упрощение. Хотя носители английского, возможно, с большей вероятностью будут говорить и думать о пространстве эгоцентрически по сравнению с носителями языков цельталь, гуугу йимитир или любого другого из множества языков, носители всех этих языков могут избирать различные стратегии, зависящие от ряда факторов. Например, некоторые исследования показывают, что на пространственное мышление существенно влияет язык, но, кроме того, внеязыковая культура и экологические факторы, такие как местная топография.

Исследование носителей языка дивехи на атолле Лааму (Мальдивы) указывает на то, что профессия играет важную роль в том, как люди выполняют задачи на пространственное мышление. На островах атолла, где преобладающая стратегия добывания пищи – рыболовство, около 80﹪ ответов в подобных задачах предполагают геоцентрическое мышление. На островах, где люди живут в основном мелким земледелием, только около 40﹪ ответов геоцентрические. Это логично, ведь рыбаки натренированы в геоцентрической навигации. Она играет для них важную роль как в краткосрочном, так и в долгосрочном выживании. Предположительно, сходные закономерности, пусть и не столь выраженные, можно обнаружить среди многих популяций. Например, американские рыбаки и летчики, вероятно, будут больше склонны мыслить геоцентрически после того, как их годами этому обучали, пусть даже большинство американцев чаще всего используют эгоцентрическую систему координат[39].

Заметные различия нашли исследователи среди майя. Так, применительно к носителям мопанского и юкатекского майя было отмечено, что мужчины чаще опираются на геоцентрические обозначения направлений, в то время как женщины хуже знакомы с этими обозначениями. Наиболее вероятное объяснение состоит в том, что мужчины в этих сообществах обычно работают в полях, а женщины – дома. Повседневная жизнь мужчин, по-видимому, больше способствует применению геоцентрического способа говорить о пространстве. Однако язык, который ими используется, все еще играет во всем этом ключевую роль, так как языки майя предлагают своим носителям геоцентрические слова и выражения, позволяющие говорить и мыслить геоцентрически. Если вы говорите на языке, в котором нет выражений типа ta alan и ta ajk'ol, вы вряд ли придете к пониманию пространства вокруг себя в категориях направлений, которыми они обозначаются. Это соображение можно развить дальше. Если бы цельтали не жили в тех географических условиях, в которых они живут, у них никогда бы не сложилась система направлений, так активно опирающаяся на понятия «вверх по склону» и «вниз по склону». Тот факт, что они живут на наклонной плоскости, восходящей к югу (приблизительно), явно играет решающую роль. Эта весьма насущная особенность их среды в конечном итоге способствовала такому способу говорить о пространстве, который ныне задает по умолчанию способ мыслить о пространстве. Тем не менее, хотя и соблазнительно прийти к выводу, что происхождение этого типа мышления обусловлено единственно окружающим ландшафтом, это тоже будет не вполне точно. Ландшафт не определяет то, как цельтали или другие народы говорят о пространстве, поскольку многие популяции живут на наклонных плоскостях и у них не возникает обозначений направлений вроде ta alan и ta ajk'ol. И все же, хотя тип ландшафта – недостаточный критерий для развития определенного способа говорить о пространстве, это явно необходимый критерий. Ни одна группа, обитающая на равнине, не будет говорить о пространстве в категориях «вверх по склону» / «вниз по склону», как цельтали, юпно и некоторые другие популяции. Однако группы, обитающие в равнинной местности, могут использовать для упоминания пространства другие геоцентрические термины: об этом свидетельствует тот факт, что гуугу йимитир столь активно используют стороны света. Применение солнечных геоцентрических терминов, как у гуугу йимитир, не требует гористого рельефа, но оно требует среды, в которой траектория солнца бо́льшую часть времени видна. Люди с большей вероятностью будут использовать направления, сориентированные по движению солнца, если это движение легко отследить. Это имеет отношение к тому, о чем шла речь в главе 1: неенгату из Амазонии вряд ли развили бы жестовую систему сообщений о времени путем указания на небо, если бы жили не в экваториальном регионе. Экваториальное солнечное освещение позволяет гораздо легче «указывать время». В более широком смысле такие простые наблюдения показывают, что языки кодируют понятия такими способами, которые вероятностным и недетерминистическим образом связаны со средовыми переменными[40].

Здесь рассказывалось о немногих конкретных культурах и пространственных системах координат, но, как и во всем, что касается человека, на самом деле многое оказывается еще сложнее. Другие культуры и языки не опираются ни на одну систему координат из описанных выше. Как уже упоминалось, в настоящее время открыто по крайней мере три базовых типа системы координат. Помимо эгоцентрических и геоцентрических систем, некоторые культуры пользуются так называемыми объектоцентричными системами, в которых они ориентируются в пространстве не по особенностям собственного тела или регионального ландшафта, а по более мелким предметам типа зданий. Большинство из нас поступают так время от времени. Например, я могу сказать, что кафедра находится «в передней части аудитории», тогда как дверь, возможно, «в задней части аудитории». Вместо того чтобы сказать, что парта находится слева/справа или к северу / к югу от другой, я могу сказать, что она «ближе к доске». Как носитель английского языка, я использую этот объектоцентричный способ говорить о пространстве в специфических обстоятельствах, например находясь в учебной аудитории или в машине. В большинстве случаев речь идет о сравнительно небольшом замкнутом пространстве, но не всегда. На большом корабле, даже на палубе, я могу сказать что-нибудь вроде «ваша каюта находится aft от моей», что буквально означает: она ближе к корме. В контексте мореплавания так говорят даже о пространственной ориентации меньших точек отсчета. Моряк может запросто велеть кому-то поставить «стулья aft от стола», обустраивая столовую. Я слышал подобное много раз, когда путешествовал на кораблях.

Хотя для большинства из нас объектоцентричные описания не являются нормой, в некоторых культурах они норма. По-видимому, отчасти это относится к каритиана. Хотя в языке каритиана есть слова, обозначающие «правый» и «левый», эти термины, вероятно, обычно не применяются, когда люди описывают пространственную ориентацию объектов или указывают направление. И каритиана, похоже, не осмысляют (по крайней мере, традиционно) пространство главным образом в эгоцентрических или в геоцентрических категориях. Вспомним еще раз про эксперимент с расстановкой игрушек, описанный мною выше. Носители преимущественно геоцентрических языков, как хай||ом, обычно запоминали порядок игрушек по сторонам света, например «черная корова стоит к западу от белой». Носители преимущественно эгоцентрических языков, таких как голландский и английский, запоминали порядок с помощью стратегий типа «черная корова слева от белой». Эти различия стали очевидны, когда участников развернули, разместив с другой стороны здания. Носители каритиана, однако, поступили бы совершенно иначе. Они запомнили бы порядок объектов, отметив, что «черная корова ближе к зданию школы, чем белая». Затем, очутившись по другую сторону школы, они снова поставили бы черную корову с той стороны стола, которая ближе к школе, невзирая на другие факторы. В действительности, когда я проводил аналогичные нелингвистические эксперименты с носителями каритиана лет десять назад, в большинстве случаев я наблюдал именно это.

Еще одна стратегия осмысления пространства тесно связана с местной средой. Обитатели некоторых островов говорят о направлениях «к морю» и «к суше», где последнее обозначает направление к центру острова, независимо от местоположения говорящего. Если вы на северной стороне острова, то «к суше» значит «на юг», а «к морю» – «на север». Если же вы на южной стороне острова, то верно обратное. Ряд исследований редких языков привели к тому, что были зафиксированы разные системы обозначения направлений, специфические для островных культур. В Амазонии и других местах сходные системы указания направлений и пространственной ориентации привязаны к направлению течения основной реки. Возьмем, например, словосочетание Piibooxio xigahapaati со значением 'подниматься по реке', распространенное в амазонском языке пираха. Этот язык прославился в последнее десятилетие среди лингвистов благодаря исследованиям моего отца, Дэниела Эверетта. Он заметил, что выражение Piibooxio xigahapaati может звучать не только на берегу реки, но и в глубине джунглей. Пираха используют течение местной реки – черной петляющей Маиси, которая течет на север, – как основу своей заданной по умолчанию системы координат. Этот вид пространственной референции требует от говорящих на пираха постоянно отслеживать, где они находятся относительно южного направления «вверх по реке», – непростая задача для тех, кто незнаком с этой системой, как засвидетельствовано обоими моими родителями, которые много лет изучали язык и культуру пираха. Вследствие миссионерской работы моих родителей в восьмидесятых я и мои сестры в раннем детстве часто бывали у пираха и жили среди них. Я провел несчетное количество дней и ночей, плавая Piibooxio xigahapaati и вниз по течению в прохладных водах Маиси[41].

В Амазонии, где я провел немалую часть своей жизни, многие бразильцы тоже говорят о местоположении городов и деревень в категориях pra cima ('вверх по реке') и pra baixo ('вниз по реке'), даже когда говорящие не находятся на реке или ее берегу. Они, однако, не скажут, что вилка находится pra cima или pra baixo от тарелки, поскольку эта система координат не применяется в малых масштабах. Но сути это не меняет: человек располагает разными обозначениями направлений и базовыми системами координат, и на то, как он говорит и мыслит о пространстве, влияют многие факторы. В этой главе были затронуты лишь некоторые из них, но этого достаточно, чтобы показать, что ни язык, ни ландшафт, ни внеязыковые культурные условия, ни врожденные характеристики нашего мозга не определяют полностью того, как люди мыслят и ведут себя относительно окружающего пространства. Напротив, все эти факторы взаимосвязаны и служат опорой человеческому пространственному мышлению и связанному с ним поведению. Самые широкомасштабные новейшие экспериментальные исследования среди разнообразных популяций подкрепляют этот вывод. Люди – чрезвычайно пестрая компания.

Бродя по регулярному городу вроде Помпей, будь то сейчас или 2000 лет назад, человек может в поисках пути ориентироваться по сторонам света. Вероятность, что он так поступит, и легкость, с которой он это проделает, зависят от его культурного багажа и заданной по умолчанию системы координат в родном языке. Кроме того, его пространственное мышление может косвенно зависеть от ландшафтных характеристик местности, в которой он живет, постоянства видимого движения солнца в его широтах, от профессии, пола и так далее. Накопившийся за это время огромный корпус исследований человеческого пространственного мышления подтвердил, что люди способны говорить и думать о пространстве самыми разными способами. Иные из этих способов эгоцентрические, иные геоцентрические, иные объектоцентрические. Языки кодируют чрезвычайно разнообразные понятия о пространстве. Эта степень вариабельности была бы неожиданностью для большинства когнитивистов еще не так давно. Сегодня, хотя все еще ведутся споры о глубине этих различий, невозможно отрицать их существование. Подобные различия говорят нам нечто важное о человеческом мышлении и поведении: то, как мы ориентируемся в окружающем пространстве, демонстрирует такие кросс-культурные различия, которые ранее считались невозможными с учетом базовых постулатов о гомогенности человечества. Открытие этой вариабельности в конечном итоге стало возможным благодаря работе лингвистов в таких местах, как горы Чьяпас: именно эти специалисты обратили внимание на то, что́ люди в реальности говорят и делают, рассуждая о пространстве.