Хотя существуют явные общие закономерности в том, как собеседники в разных языках строят диалог, поочередно меняясь ролями, имеются также и явные различия. Так, носители японского быстрее отвечают на вопросы, чем носители датского. Это интересный факт, который, вероятно, отражает различия между японской и датской культурой. Японский ребенок, усыновленный датскими родителями, конечно, выучится датскому, и его паузы после вопроса будут аналогичны паузам других носителей датского. Я просто подчеркиваю очевидное: у подобной поведенческой разницы между популяциями нет генетической причины, а значит, она культурная.

Помимо незначительных культурных влияний на то, как устроена очередность в диалоге (учитывая общие для всего мира закономерности подобной очередности), существуют другие виды воздействия культуры на язык. Бывают очевидные культурные влияния на лексику – например, в языке каритиана нет исконных обозначений сэндвича или буррито, поскольку традиционно носители каритиана такое не едят. А как насчет культурного влияния не на слова, а на грамматику, структуру языка? На самом деле накапливается все больше данных, показывающих, что культурно-специфические социальные категории могут влиять на ключевую составляющую грамматики: ее морфемы. Морфемы – это единицы, имеющие различимое значение, например корни и суффиксы. Так, обсуждая указания на время в главе 1, я отмечал, насколько различаются языки в плане суффиксов, обозначающих, когда произошло данное событие относительно момента говорения. Подобные временны́е морфемы называются показателями времени. Однако в языках мира существует поразительный арсенал типов морфем, о большинстве которых вы, вероятно, никогда не слышали.

По морфологии – науке о морфемах – написано много томов, со всевозможными интересными примерами типов морфем со всего света. Позвольте мне привести два типа, с которыми вы, возможно, не знакомы. Оба примера взяты из каритиана. Один из них входит в более широкую категорию морфем, которые лингвисты называют показателями эвиденциальности. Показатели эвиденциальности – это морфемы, обычно суффиксы или приставки, указывающие на то, откуда говорящий взял информацию, о которой идет речь. Показатели эвиденциальности часто дают возможность понять, наблюдал ли говорящий описываемое им событие непосредственно (в этом случае достоверность сообщения высокая) или только слышал об этом событии (в этом случае достоверность низкая):

(1) a takatat-saryt

'Ты ходил, я слышал'

В этом предложении мы видим суффикс -saryt, который в каритиана может присоединяться к глаголам, в данном случае к глаголу takatat ('ходил/ходишь'). Если говорящий добавляет к глаголу этот суффикс, это значит, что он слышал о данном событии, но не наблюдал его сам. Его свидетельство косвенное и основано на чужих словах. Другой суффикс в этом языке употребляется, когда говорящий только думает, что нечто имело место; иными словами, его свидетельство основано на интроспекции. Все это может показаться несколько необычным, но вспомним, как часто в английском мы предваряем свои высказывания оговорками типа «думаю, что» или «я слышал, что». Эти выражения широко распространены в английском и явно служат той же функции, что обязательные эвиденциальные суффиксы в каритиана.

Другой тип морфемы, существующий во многих языках, называется показателем «дезидеративности» и означает желание говорящего, чтобы данное событие имело место. В каритиана дезидеративная морфема – это тоже суффикс, присоединяющийся к глаголу, как в следующем примере:

(2) yn itat-awak

'Я хочу пойти'

Суффикс -awak в этом случае дает слушателю понять, что говорящий хочет уйти или отправиться куда-либо. Подобных показателей дезидеративности не существует в английском, но, опять же, мы используем для той же цели распространенные выражения. Например, часто предваряем глаголы типа «пойти» словами «я хочу». Чуть погодя мы еще вернемся к примеру с «я хочу». Хотя в английском нет таких морфем, как показатели эвиденциальности и дезидеративности, в языках мира они достаточно распространены. Их существование в столь многих языках обусловлено сходным функциональным и коммуникативным давлением, общим для большинства, если не для всех культур. Однако морфемы сильно различаются по степени распространенности: это говорит о том, что коммуникативные потребности могут варьироваться в зависимости от культуры, а это способствует формированию грамматики. Более того, некоторые типы морфем существуют лишь в одном языке и обусловлены специфическими коммуникативными нуждами в определенных контекстах. Например, лингвист Ник Эванс описывает в некоторых языках Австралии типы суффиксов, связанных с уникальными характеристиками систем родства в культурах, говорящих на этих языках. Обсуждая подобные явления, Эванс предлагает следующие догадки: «Комплекс направляемых невидимой рукой процессов… приводит к возникновению структурированных систем, которые отражают культурно насущные категории, связи и оппозиции. Результатом этих процессов становится ряд языковых структур, которые, хотя и распространены в австралийской культурной зоне, неизвестны больше нигде в мире»[112]. Каковы эти процессы, направляемые «невидимой рукой»? Проще всего представить себе, что культурно насущные явления в разговорах часто именуются словами, и эта разговорная частотность и связанная с ней предсказуемость приводят к тому, что слова становятся элементами грамматики языка. Чтобы понять, как это происходит, нам нужен краткий экскурс в еще одну важную тему языкознания: со временем высокопредсказуемые слова сокращаются и могут стать приставками или суффиксами.

В 1930-е гг. лингвист и статистик из Гарварда Джордж Ципф сделал серию новаторских наблюдений за языком. Возможно, самое знаменитое из них состояло в том, что некоторые слова в языке чрезвычайно частотны и встречаются на порядок чаще большинства слов. Эта закономерность достаточно регулярна и известна как закон Ципфа. По сути, она подразумевает, что в данном языке самое частотное слово встречается вдвое чаще второго по частотности, втрое чаще третьего по частотности, вчетверо чаще четвертого по частотности и т. д. Это несколько упрощенное изложение его наблюдений, но в целом такое обобщение достаточно хорошо работает для всех изученных языков и баз данных. Помимо частотности слов, закон Ципфа описывает также распределение многих других явлений окружающего мира. Он распространяется также на отдельные звуки. В одном из моих собственных исследований я заметил, что, если взять набор частотных слов любого языка, мы заметим, что один звук языка будет встречаться значительно чаще, чем остальные, нередко вдвое чаще, чем второй по распространенности звук. Например, во многих языках звук [m] в общеупотребительных словах гораздо более распространен, чем любой другой звук. Ципф предложил и другое ключевое соображение, важное для темы нашего разговора: самыми частотными словами обычно оказываются короткие слова типа предлогов и артиклей. Говоря словами Ципфа, «величина слов в целом имеет тенденцию находиться в обратной (не обязательно пропорциональной) зависимости от их частоты встречаемости»[113]. Чем реже слово, тем больше его длина, выраженная в количестве звуков. Очень распространенные слова, как правило, и очень короткие.

В наблюдениях Ципфа впечатляет то, насколько стабильны они для различных языков и наборов данных; за те десятилетия, которые прошли с момента их публикации, они воспроизводились вновь и вновь. Продолжаются, однако, активные споры о том, почему эти наблюдения так четко подтверждаются. В отношении того, что частотные слова обычно подвергаются со временем «фонетической редукции», то есть укорачиванию, современные исследования дают убедительные доказательства: это происходит потому, что высокочастотные слова достаточно предсказуемы. В сущности, когда мы произносим очень распространенные слова, наши слушатели могут предсказать, какое слово вылетит из наших уст, в самом начале слова. Это означает, что мы склонны укорачивать слова, так как немалая доля фонетических усилий, которых они требуют, оказывается несколько излишней. В конце концов, один из ключевых факторов, формирующих слова и языки, это принцип наименьшего усилия: при прочих равных условиях мы склонны тратить как можно меньше сил на выражение своих мыслей.

Исследование Стивена Пьянтадоси, когнитивиста из Калифорнийского университета в Беркли, и его коллег подтверждает: общая предсказуемость слова лучше прогнозирует вероятность, что оно будет короче, чем его частотность сама по себе. Иными словами, предсказуемость слова не просто функция его частотности. Хотя широко распространенные слова обычно несколько предсказуемы, их предсказуемость определяется контекстом. Например, если я начинаю: «Она села на…», то вам известно, что с большой вероятностью за этим последуют определенные слова. Я могу сказать: «Она села на стул», или «поезд», или «автобус», или «пол». Но вряд ли я скажу: «Она села на дом». (Хотя ничто не мешает мне это сделать, если, например, я рассказываю сказку о великанше.) Хотя «дом» – распространенное слово, оно намного менее предсказуемо в этом контексте. В этом предложении так или иначе слово типа «автобус» дает меньше информации, чем неожиданное слово типа «дом». Когда мы слышим последовательность типа «сесть на», наш мозг уже ожидает, что дальше последует слово типа «автобус» или несколько других вариантов. Что интересно, если изучить все контексты, в которых встречается данное слово, например «автобус», и рассмотреть миллионы слов в предложениях, действительно сказанных людьми, можно увидеть, насколько это слово информативно.

Слова, которые чаще встречаются в высокопредсказуемых контекстах, в среднем менее информативны по сравнению со словами, которые в таких предсказуемых контекстах не встречаются. Слова, в среднем менее предсказуемые, обычно более информативны. Например, если слово «автобус» встречается очень часто и предсказуемо на конце лишь немногих словосочетаний (в частности, «сесть на»), оно будет менее информативно, чем слова той же общей частотности в языке. Во многих фразеологизмах последнее слово полностью предсказуемо. Если я скажу: «Ну все, это была последняя ___________», вы знаете, что следующее сказанное мною слово будет «капля». Хотя слово «капля» встречается и в других контекстах, его крайняя предсказуемость в этом фразеологизме означает, что в данном контексте это не особенно информативное слово. Оно не говорит слушателю ничего такого, что он не мог бы угадать до его произнесения[114].

В исследовании Пьянтадоси и его коллег, посвященном анализу сочетаемости слов в обширном массиве данных по десяти языкам, было замечено, что средняя информативность слова является очень четким предиктором длины этого слова. Слова, относительно предсказуемые во всех контекстах, где они встречаются, обычно бывают короче, чем менее предсказуемые и более информативные слова. Это не означает, что Ципф ошибался: ведь высокочастотные слова обычно более предсказуемы. Если у двух слов одинаковая общая частотность в данной выборке, то слово, которое чаще встречается в более предсказуемых контекстах, будет короче, поскольку оно менее информативно. Менее информативное слово короче, поскольку говорящие способны передать нужный смысл слушателям, даже если они произносят слово быстро или сокращают его. Доведем этот принцип до крайности: представьте себе, что слово «капля» встречается только в выражении «это последняя капля» и, наоборот, слова «это последняя» употребляются только перед «капля». В этом вымышленном сценарии нет смысла вообще произносить «капля»: стоит сказать «это последняя», как «капля» будет уже излишеством. Конечно, в реальной речи слова не настолько неинформативны. Однако слова варьируют по степени непредсказуемости и информативности.

Как отмечалось выше, суффиксы и приставки – это морфемы, которые когда-то были отдельными словами. Это элемент явления, которое называется «грамматикализация» и которое в последние несколько десятилетий освещают такие лингвисты, как Джоан Байби. В общих чертах: когда слова начинают использоваться в очень предсказуемых контекстах, они укорачиваются из-за своей пониженной информативности. Иногда эти укороченные слова также становятся обязательными. В этих случаях дело обстоит так, будто слова фонетически редуцируются из-за своей регулярной встречаемости и предсказуемости во многих сходных контекстах, но было бы странно, если бы говорящий их полностью опускал. Суффиксы и приставки, по сути, укороченные и обязательные формы того, что когда-то было отдельными словами, встречавшимися в очень предсказуемых местах. Хотя в большинстве случаев реальные слова, давшие начало суффиксу или приставке, утрачены, в других случаях мы видим процесс перехода слов в морфемы. Если взять один из многих примеров, по-английски часто говорят I want to ('Я хочу') или I am going to ('Я собираюсь') перед глаголом: I want to eat ('Я хочу есть'), I am going to eat ('Я собираюсь поесть') и т. п. Мы произносим это настолько часто, что слова типа going to укорачиваются из-за своей крайней предсказуемости. Если вы транскрибируете реальные разговоры на английском, то обнаружите, что люди вряд ли вообще говорят I want to или I am going to. Вместо этого вы услышите I wanna и I'mana. Более того, если бы английский был бесписьменным туземным языком, лингвист мог бы поначалу решить, что wanna и mana – приставки, присоединяющиеся к последующему глаголу. Хотя не все фонетически редуцированные слова становятся суффиксами или приставками, суффиксы и приставки происходят от слов, которые были очень частотными и предсказуемыми в конкретных контекстах до или после определенных слов некоторого класса (в случае с wanna и mana – глаголов). Редуцируясь со временем, эти слова постепенно грамматикализуются в приставки и суффиксы[115].

Вы можете задаться вопросом, как все это связано с социокультурными факторами, влияющими на грамматику, – ведь я утверждаю, что наблюдения Ципфа работают для всех языков, изученных на данный момент. Но если теперь вернуться к случаям экзотических морфем в некоторых языках, например, морфем, описанных Ником Эвансом в языках Австралии, причина, по которой существуют подобные морфемы, основанные на родстве, должна стать чуть понятнее. Эти морфемы не были изобретены или утверждены каким-то комитетом в какой-то момент времени. Просто носители этих языков думали и говорили о соответствующих категориях родства настолько часто, что какие-то слова стали очень частотными и предсказуемыми в определенных контекстах. Они фонетически редуцировались, пока не перестали быть отдельными словами, превратившись в суффиксы. Таким образом, морфемы грамматики могут формироваться под влиянием коммуникативных сил, уникальных для определенных культур, точно так же, как и под влиянием коммуникативных сил, общих для многих культур мира. Последнее справедливо для суффиксов глагольных времен, или суффиксов эвиденциальности, имеющихся в каритиана и многих других языках, или бесчисленных других примеров распространенных приставок и суффиксов.

Среди современных лингвистов все чаще звучит афоризм «Грамматика формируется узусом». У этого афоризма есть варианты, например: Words that get used together are fused together ('Слова, которые бытуют вместе, сливаются'). Новые исследования специалистов по компьютерной лингвистике, таких как Пьянтадоси и другие, помогают нам понять когнитивные причины укорачивания и слияния слов, в то время как опирающиеся на этнографию работы полевых исследователей вроде Ника Эванса дают представление, какие виды культурно-специфичных сил формируют грамматические феномены, например кажущиеся экзотичными суффиксы. Вместе с тем другие полевые исследования, опирающиеся на этнографию, демонстрируют, что определенные языки не содержат каких-то грамматических явлений в силу культурных факторов. Например, Дэниел Эверетт (мой отец) задокументировал ряд особенностей, отсутствующих в грамматике пираха – языка Амазонии, которому свойственны всевозможные необычные черты. В статье 2005 г. он собрал многие интересные особенности, наблюдавшиеся им за предыдущие десятилетия изучения языка, включая полное отсутствие точных числительных и суффиксов единственного или множественного числа. (Это подтверждено многочисленными учеными с помощью базовых арифметических экспериментов.) Решающий фактор здесь в том, что народ пираха не интересуется числительными и отчетливо их избегает из-за их статуса как иностранных слов. В отличие от большинства культур, пираха не усвоили числительные, столкнувшись с ними. Если учесть, что их культура традиционно запрещает использование чуждых чисел, возможно, не столь удивительно, что в их языке также отсутствуют суффиксы множественного или единственного числа. Если вы никогда не говорите о каком-то понятии, то не будет и распространенного предсказуемого слова, обозначающего это понятие, и из этого слова не сможет развиться морфема[116].

Учитывая, что коммуникативные потребности сходны во всех культурах, но также различаются в культурно-специфических аспектах, все эти исследования предполагают, что мы не сможем понять языки и их грамматику по-настоящему, если не изучим различные культуры, в которых эта грамматика бытует и развивается. Определенная культура может требовать от носителей языка часто говорить о каких-то понятиях, но эти понятия не обязательно распространены в других культурах. Это ключевой результат полевых исследований в лингвистике за последние десятилетия, противоречащий некогда популярной гипотезе, что грамматику формируют прежде всего универсальные факторы. Другие типы социальной изменчивости – помимо культурно-специфических факторов, таких как важность определенных родственных отношений в некоторых австралийских группах, – тоже могут влиять на грамматику путями, в которых мы только начинаем разбираться. Например, исследование психологов Гэри Лупьяна и Рика Дейла предполагает, что языки, на которых говорят небольшие популяции, склонны развивать более сложные морфологические системы, включающие такие элементы, как изощренные приставки и суффиксы, по сравнению с языками более крупных популяций. Эта закономерность стала заметна только тогда, когда они рассмотрели суффиксы и приставки примерно 2000 языков, и о последствиях обнаруженной ими закономерности спорят. Одна из ее интерпретаций состоит в том, что, поскольку у многих носителей широко распространенных языков эти языки вторые и усвоены во взрослом возрасте, языки развиваются так, чтобы приспособиться к когнитивным потребностям взрослых учеников. Так как взрослые усваивают второй язык менее эффективно, чем дети учат свой родной, логично, что языки, не родные для столь многих говорящих на них, в конечном итоге упрощают приставки и суффиксы. Экспериментальные исследования также показывают, что, когда людей просят придумать язык, бо́льшие группы испытуемых создают языки с меньшим количеством экзотических суффиксов и приставок. Как и исследование Лупьяна – Дейла, подобные экспериментальные работы указывают на то, что языки эволюционируют путями, чувствительными к количеству носителей. Точно так же, как в долгосрочной перспективе языки постепенно тонко подстраиваются под физическую среду, как предполагалось в главе 5, они могут и постепенно тонко подстраиваться под социальную среду. Однако подстраиваются они культурно-специфическими путями, по мере того как определенные слова и передаваемые ими понятия становятся столь высокочастотными в некоторых популяциях, что в иных случаях превращаются в суффиксы или приставки[117].