– У Адди чересчур бурное воображение.

Мы вместе с мамой и папой сидим в нашем классе. После экскурсии мисс Мёрфи позвонила моим родителям и пригласила их обсудить случившееся. Мистер Паттерсон тоже здесь.

– Я прекрасно это знаю, мистер Дэрроу, – говорит мисс Мёрфи папе, широко и тепло улыбаясь. Ни разу не видела у неё такой улыбки. – Нам просто хотелось бы впредь избежать подобных инцидентов.

Ещё одна улыбка – на этот раз для меня. Пожалуй, мисс Мёрфи впервые смотрит на меня с таким выражением.

– Тебя никто не ругает, Аделина, – добавляет она, не переставая улыбаться.

– Да, – вставляет мама. – Адди, тебя ни в коем случае не ругают. У тебя случилась перегрузка? Ты переволновалась?

Я киваю.

– Я, конечно, рассказывал жутковатые вещи. – Вид у мистера Паттерсона извиняющийся. – Но обычно дети от них в восторге!

– Другим детям всё понравилось, – осторожно говорит мисс Мёрфи. – Просто на Аделину это произвело слишком сильное впечатление.

Я чувствую, как мама с папой переглядываются поверх моей головы.

– Адди действительно всё воспринимает очень остро, – соглашается мама, чуть помолчав. – В том числе так проявляется её аутичность.

Улыбка мисс Мёрфи дрогнула. Мама с папой этого не замечают.

– И её очень увлёк проект этой четверти, – подхватывает папа. – Дома она только и говорит что о ведьмах. Думаю, дело в том, что сегодняшний день получился для неё слишком насыщенным.

– Что ж, я очень рад, что тебе это интересно, – жизнерадостно говорит мистер Паттерсон. – Это замечательно.

– Просто… – Я впервые вступаю в разговор. – Это ведь были живые люди. А другим как будто всё равно.

Взрослые молчат.

– Историю может быть сложно изучать, если чересчур вовлекаться эмоционально, – с удивительным воодушевлением отвечает мистер Паттерсон. – Войны, голод… Суды над ведьмами. Нужно уметь отстраняться.

– Она старается, – говорит папа. – Но вообще-то мы не хотим, чтобы Адди утратила способность сопереживать.

– Да, конечно. – Мистер Паттерсон всплёскивает руками в мою сторону. – И это радует. Насколько я знаю, большинство детей, страдающих аутизмом, не слишком эмпатичны, так что это здорово.

У мамы что-то клокочет в горле. Папа предупредительно сжимает ей колено.

– Я не страдаю аутизмом. Я аутичная, – почти автоматически поправляю я. – Это не болезнь, а особенность. И то, о чём вы говорите, – распространённое заблуждение. Вообще-то, аутичные люди очень…

– Эмпатичные, – подсказывает мама.

– Да.

Мистер Паттерсон розовеет.

– Мистер Паттерсон, вы знаете много аутичных людей? – спрашиваю я, потому что мне правда любопытно.

– О, ну, я… – Он оттягивает воротник. – Ну, честно говоря, ни одного.

– Кроме меня.

– Да. – Он медленно кивает и смущённо улыбается. – Кроме тебя, Адди.

– Аутизм – это не черты характера, – твёрдо говорит мама. – Дело не в том, что Адди иногда более чувствительна или эмоциональна. Она воспринимает реальность иначе, нежели нейротипичные люди. Это когнитивное различие. Адди нужны последовательность, поддержка и понимание.

После короткой паузы мама добавляет:

– Мы хотим, чтобы у Адди детство было лучше, чем у другой нашей дочери.

При упоминании Киди мисс Мёрфи приподнимает бровь и пристально смотрит на маму. Мама не отводит взгляда.

– Меня лишь беспокоит, что в классе Аделине иногда слишком тяжело, – наконец говорит мисс Мёрфи. – Детей много, и они одинаково заслуживают внимания. Поэтому иногда мне кажется, что Аделине было бы лучше там, где ей уделяли бы особое внимание.

Услышав это, я теряюсь. На уроках мисс Мёрфи почти не обращается ко мне, разве что велит опустить руку или писать аккуратнее. А с мамой и папой говорит так, будто ей приходится сидеть со мной дни напролёт. Хотя вообще-то больше всего она возится с Эмили. Особенно на уроках английского и правописания.

– Нет, – твёрдо говорит мама. – Адди нужна обычная среда. Она самостоятельная и очень одарённая, её нужно только направить. Так считали все её прежние учителя. Они все её любили.

Мама и мисс Мёрфи снова играют в гляделки.

Я беру рюкзак и, уставившись в пол, оборачиваюсь к маме:

– Можно мы пойдём домой?

Мама вежливо, но устало улыбается:

– Мы с Адди поговорим об этом дома. Вы хотели что-то ещё обсудить?

– Нет. – Мисс Мёрфи встает. – Мы просто хотели поставить вас в известность и заверить Аделину, что всегда её поддержим.

Мама с папой благодарят её и собираются уходить. Как только они поворачиваются к мисс Мёрфи спинами, её улыбка исчезает. Она смотрит на меня тяжёлым холодным взглядом. А затем отводит его.

Я выхожу из класса следом за родителями. Кажется, мисс Мёрфи тоже носит маску.

Только другую.

⁂

– Вот же зловредная корова.

– Киди!

Мы все сидим за кухонным столом. Такое бывает нечасто: обычно кто-то из родителей на работе. Мы едим купленную навынос еду, разложенную по красивым тарелкам. Нина молча жуёт свою лапшу с курицей. Киди в ярости. Я пытаюсь представить, как могла бы выглядеть зловредная корова. Это сложно. Коровы не зловредные, по крайней мере в Джунипере. Вообще-то они очень любопытные. Но с ними довольно легко общаться.

Сейчас, правда, не лучший момент, чтобы это говорить: Киди ещё не закончила.

– Она что, не могла сказать экскурсоводу не бросаться устарелыми терминами? – Киди сердито хрустит креветочными чипсами. – Не могла попросить не вставлять столько отвратных подробностей?

– Многим детям нравятся такие кровавые подробности, – замечает папа. – Просто так вышло, в этом никто не виноват, Киди.

– Адди, – ласково говорит мама, ставя передо мной ещё порцию риса, – ты же знаешь: если в школе говорят что-то, что тебя тревожит, нужно сказать взрослым, так? Тебя сегодня обижали? Ты поэтому разволновалась?

– Нет. – Я беру ложку. – Я просто почувствовала то же, что и ведьмы.

– Милая, это замечательно, что тебя это так трогает, – говорит мама уверенно. – Ты можешь направить эти эмоции в свою кампанию. Но если у тебя случается перегрузка или ты сильно огорчилась, нужно сказать взрослым.

Я знаю, что она права. И я бы так и сделала, если бы вместо мисс Мёрфи была миссис Хейзел или мисс Элспет, мои прежние учительницы. Они всегда были готовы меня выслушать и находили для меня время.

Но мисс Мёрфи другая.

– Возможно, мисс Мёрфи так сразу не поймёт, какая ты, – продолжает мама убеждённо. – Она другого поколения. К тому же она, бедная, наверняка измотана, ведь у неё так сильно болеет мать, а муж ушёл. Может, она и не самая терпеливая женщина, но и не такое чудовище, каким ты её выставляешь, Кидс.

– У Киди всё либо чёрное, либо белое, она так видит, – говорит Нина тихо.

– Неправда, я же вижу все твои дурацкие бежевые шмотки.

– Заткнись.

– Девочки! – обрывает их мама. – Достаточно.

– Мисс Мёрфи, наверное, ещё не отошла с тех пор, как у неё училась Киди, – поддразнивает папа.

– Очень надеюсь, – с жаром отвечает Киди. – Она была самой противной. У неё всегда были любимчики, так что мне нравилось время от времени её проучить.

– Ох, Киди, – устало вздыхает мама. – Тогда понятно, почему она с таким подозрением относится к Адди.

– Она не имеет права наказывать Адди из-за меня, – говорит Киди. – И вообще, она понятия не имеет, как учить детей, к которым нужен другой подход.

– Как и большинство людей. К тому же у учителей сейчас столько обязанностей, – резонно замечает мама.

– Знаешь, у дедушки тоже не ладилось в школе. – Папа смотрит на меня.

– Он рассказывал, что получал ремня! – восклицаю я.

– Точно! Ему было трудно сосредоточиться, поэтому учитель бил его ремнём по рукам.

– Дедушка говорил, это лучше, чем по сто раз писать одно и то же, – вспоминаю я.

– Возможно.

– Ну, мисс Мёрфи уж точно не стала бы лупить нас ремнём, – говорю я весело. – Так что всё не так уж и плохо.

Некоторое время в кухне слышно только позвякивание приборов о тарелки.

– Адди, а как там Дженна поживает? – спрашивает папа. – Что-то ты давно ничего о ней не рассказывала. Она всё ещё хочет стать парикмахером?

– Не знаю.

Родители опять переглядываются. Снова позвякивание. Снова тишина. Наконец мама спрашивает Киди:

– Как в универе?

Киди корчит рожу:

– Нормально. Скучно.

– Сложно? – ободряюще улыбается папа.

– Учёба мне нравится, – говорит Киди и берёт пару спринг-роллов. – С людьми сложно.

Мне хочется, чтобы Киди посмотрела на меня, но она не смотрит. Она первая из нашей семьи поступила в университет. Когда её сразу приняли без всяких дополнительных условий, мама с папой расплакались.

Киди, правда, не выглядела такой уж радостной.

– Кидс, теперь перед тобой открывается столько возможностей! – Папа полон энтузиазма. – Столько перспектив!

– Угу, – тихо говорит Нина. – Не придётся работать администратором в местном супермаркете.

Повисает оглушительная тишина.

– Нина, то, что ты сказала, просто ужасно, – шепчу я.

– Сейчас же выйди из-за стола! – кричит мама, её напряжение и усталость переливаются через край.

Нина бросает на стол приборы и вылетает из кухни, хлопнув дверью. Мама вскакивает и начинает убирать со стола, хотя мы ещё не доели. Киди успевает стащить кусочек курицы, прежде чем мама выхватывает у неё тарелку.

– Эти нейротипичные, – вздыхает Киди, наконец глядя на меня с улыбкой. – Им так не хватает эмпатии. До чего же печально.

Я фыркаю. Сок чуть не идёт у меня носом. Папа невольно смеётся.

Я сижу с папой в гостиной, пока наверху мама с Ниной перекрикивают друг друга. Киди рядом со мной. Мы втроём откинулись на спинку дивана и молчим. Я смотрю на папу. Вид у него грустный. И усталый.

Я опускаюсь на колени и подползаю к CD-проигрывателю. Папин любимый альбом, затёртый и немного поцарапанный, – второй в накренившейся стопке дисков. Я вставляю его в проигрыватель.

Баллада «Солнце на реке Лейт»[5] звучит успокаивающе, заглушая крики наверху. Я снова устраиваюсь на диване между папой и Киди. Мы чуть заметно покачиваемся в такт песне. Папа напевает себе под нос.

Папа берёт меня за руку и один раз её пожимает. Быстро и крепко. Я беру руку Киди и делаю то же самое.

Наверху всё ещё ругаются мама с Ниной, нам слышно их приглушённые голоса. Они бросаются друг в друга словами, разят ими как оружием. Когда я злюсь или расстроена, слова приходят редко – мне вдруг становится трудно говорить. У мамы с Ниной по-другому.

Мы с папой и Киди наслаждаемся тем, как нас омывает музыка. Нам слова не нужны.

⁂

– Что с тобой случилось на экскурсии?

Мы с Одри сидим у велопарковки и обедаем. Я отдала ей свои чипсы, а она мне – печенье.

– Это называется отключение[6], – говорю я как есть. – То, что рассказывал мистер Паттерсон… Ну, мне было трудно это слушать. Поэтому мне нужно было постимить, но было нельзя, и я запаниковала.

Одри кивает, но я знаю, что она не совсем поняла. Наверное, нейротипичным людям сложно себе представить, что можно думать и чувствовать совсем по-другому. Когда всё обострено, когда всё громче, ярче. Лучше. И одновременно хуже.

– Мне просто стало немного плохо. – Я разламываю шоколадное печенье, чтобы съесть его по кусочкам.

– Ты будешь дальше добиваться, чтобы установили тот памятник?

– Ага. – Я кладу печенье на колени. – Мне отказали, но я попробую ещё. Киди говорит, надо сделать флаеры и раздавать людям.

– Можно я помогу?

Я удивлённо смотрю на Одри.

– Да! Было бы здорово.

– Я хорошо рисую. Можем нарисовать флаер сейчас, а потом наделать с него копий в библиотеке.

Я с готовностью киваю. Мы так спешим к мистеру Эллисону, что я запихиваю печенье в рот целиком.

⁂

– Адди, привет!

Я поднимаю голову от библиотечного стола. Перед ним стоит мисс Латимер, она ведёт актёрское мастерство.

– Надеюсь, после каникул вы придёте на мои занятия, – говорит она весело и смотрит на Одри, которая что-то яростно корябает на флаере.

– Я тоже, – искренне отвечаю я и улыбаюсь.

Она выглядит моложе всех остальных учителей, хотя не думаю, что она и впрямь самая молодая. Может такое быть?

– Тема следующей четверти – якобиты. – Мисс Латимер сияет улыбкой. – Помню, как мы их проходили, когда у меня занималась Киди. Она вызвалась отвечать, вскочила на скамейку и разыграла битву при Килликранки[7]. Причем разыграла одна, от начала до самого конца! И в финале исполнила эффектный прыжок через реку Гарри[8].

Я смеюсь. Киди любит историю и меня заражает своей любовью. Рассказывая о знаменитых сражениях, она кружится по комнате и изображает всех персонажей сразу. Одна из моих любимых – её Мария-Антуанетта. На втором месте – Роберт I Брюс[9].

– Чем занимаетесь, девочки?

– Мы проводим кампанию, – отвечает Одри, показывая свой рисунок.

– Ничего себе! А что за кампания?

– Адди хочет, чтобы комитет установил в Джунипере памятник ведьмам, которых убили здесь в прошлом.

На мгновение мисс Латимер выглядит изумлённой, но затем на её лице расцветает широкая улыбка.

– Это же просто прекрасно!

– Вы правда так думаете?

Мисс Латимер – самая замечательная учительница, и мне действительно хочется, чтобы моя идея ей понравилась. Не хочу, чтобы она, как мисс Мёрфи, сочла, что это глупо.

– Это потрясающая мысль, Адди, – уверяет мисс Латимер. – Я очень тобой горжусь. Бороться за справедливость важно.

Киди всегда говорит: «Слава богу, что есть преподаватели актёрского мастерства». Теперь я понимаю почему.

Мисс Латимер прощается с нами и уходит обедать, а я чувствую новый прилив решимости.

– Она права. – Одри берёт карандаш другого цвета. – Поставить памятник было бы справедливо.

Я киваю.

– Киди – это ещё одна твоя сестра?

– Да. Они с Ниной близняшки. Но совсем не похожи, ни капельки. И Киди аутичная, как я.

– А Нина почему не аутичная?

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. Аутизм – это врождённое, Нина просто такой не родилась.

– А-а.

– Но Киди в детстве было трудно, – говорю я, пододвигая к себе флаер. – Когда она была чуть постарше, чем я сейчас, у неё была подруга. Бонни. Они познакомились после того, как Киди поставили диагноз и она начала ходить к эрготерапевту[10]. У Бонни случались сенсорные перегрузки, и иногда у неё были очень тяжёлые отключения.

Я глажу пальцем ведьму, нарисованную Одри.

– И Бонни жила только с мамой, у которой были проблемы со здоровьем, так что порой им приходилось тяжко. А потом Бонни забрали.

Я чувствую на себе взгляд Одри.

– Забрали?

– В учреждение для детей с психическими расстройствами. В лечебницу. Аутизм – не психическое расстройство, но всем было наплевать.

– Как же так?

– Наверное, её срывы пугали нейротипичных людей. Но Бонни никому не причинила бы вреда! Я её знаю, она не сделала бы ничего плохого. Она могла навредить себе, когда пугалась. Но не другим. Но её всё равно заперли в больнице.

– Я не знала, что так можно.

– Ей разрешали гулять, и её можно было навещать. Но когда ей исполнилось восемнадцать…

Я замолкаю. Одри нарисовала то старое корявое дерево, на котором вешали ведьм. У неё талант: дерево совсем как настоящее.

– Бонни перевели в другое учреждение. Где персонал хуже. И нет окон, даже на двери нет крохотной форточки. Одни стены.

Грудь у меня сдавливает. Я чувствую резкую острую боль.

– А мама не может забрать её домой? Заставить их её выписать?

Я пытаюсь вспомнить мамины объяснения.

– Когда тебя отправляют в психиатрическую больницу, государство вроде как владеет тобой. И только оно решает, что с тобой делать. А не семья. И не ты сама.

– Но это несправедливо!

– Знаю.

Киди рассказывала, как навещала Бонни перед тем, как её перевели во взрослую лечебницу. На двери было маленькое окошко размером с книгу. Его открыли, и оттуда появились бледные дрожащие руки Бонни. Они тянулись на волю.

Киди говорила, что руки у Бонни были холодные.

– Это как с ведьмами. – Я пододвигаю флаер обратно к Одри. – Они решили, что всё поняли про Бонни. И в каком-то смысле люди решили, что всё поняли про нас с Киди. Про то, какие мы.

Одри смотрит на свой рисунок. Она, кажется, слегка задумалась.

– Вот почему ты разволновалась на экскурсии.

– Я знаю, что, если у меня случится перегрузка в общественном месте и рядом не окажется никого, кто бы объяснил, что происходит, люди могут подумать, что я опасна. Что я пытаюсь причинить другим вред.

– Но это ведь не так!

– Знаю. Но многие этого до сих пор не понимают.

Пару мгновений мы сидим молча.

– Одри, этот памятник для меня очень важен, – говорю я хрипло. – Мне сложно объяснить почему. Джин, Мэри… Все эти женщины – мне кажется, они были совсем не опасны, просто боялись. Они были не такие, как все, и им было страшно.

Одри кивает. Я очень устала. Общаться вот так открыто, давать выход эмоциям – это отнимает невероятно много сил, и теперь у меня болит голова.

– Нужно попросить мистера Эллисона откопировать флаеры, будем раздавать их после школы, – решительно говорит Одри, собирая вещи.

Я киваю. Но не могу выбросить из раскалывающейся головы Киди.

И Бонни.