Аня всегда голодная.

Аня всегда хочет спать.

Аня всегда спешит. С одной работы на другую, потом на третью, потом поспать еще хотя бы 15 минут.

Аня ест в автобусе. Открывает тушенку с белым подмерзшим жиром по краю, достает холодную складную ложку и съедает полбанки за остановку. Аня ненавидит себя даже больше, чем уважаемые пассажиры, своевременно оплачивающие проезд. Но на улице мороз – там не поешь.

Аня замужем по залету. С толстым золотым кольцом из ломбарда и с длинными рукавами – хорошо, что зима. Летом, правда, тоже. Говорит всем, что мерзнет. Но никто не спрашивает. Надо бежать.

Первый ребенок умер. Аня беременна вторым. Тест не делает, но уже купила молоко и йод. Аня верит в народные средства. Пусть и вредно. Аня мечтает о тишине, чтобы никуда не спешить и не вздрагивать.

Аня ходит к женщине. Пожилой уже женщине Нине Павловне. К старухе. Возраст – твой недостаток. Надо бежать.

Нина Павловна просыпается в пять и глядит в потолок. На потолке пенопластовая плитка, на плитке цветы – 18 на каждой и 450 по периметру. Но это только летом. Зимой цветов нет, зимой еще ночь.

Нина Павловна моет тело, которое ненавидит. Приподнимает груди. Расправляет все складки. Раньше складок не было, а сейчас там можно оставить мочалку.

По улице Нина Павловна ходит в перчатках. Не потому что зима – потому что руки. Ужасные коричневые пятна, которые видны всегда, даже без зеркала. Зеркал в доме у Нины Павловны нет.

Муж Нины Павловны умер в супе – инфаркт. Тарелка была красивая, с нежными цветами по ободку. Нине Павловне было жаль тарелку. Еще и ковер пришлось чистить.

Сама Нина Павловна ест мало – не хочется. Ставит на плиту эмалированную кастрюльку с красными маками, включает газ, думает немного и выключает – не хочется.

Нина Павловна покупает в магазине дорогое и вкусное, но оно не жуется, или не глотается, или походит на несоленый рис. Нина Павловна ставит обратно в холодильник, чтобы выкинуть через девять или сорок дней.

Нина Павловна – ведьма.

Здесь начинается рассказ.

Аня прибежала к Нине Павловне, принесла просроченную гречку, мятые консервы и сухое молоко.

– Вот, соцпродукты, – сказала запыхавшаяся Аня, – забрала, пока не растащили.

– Возьми себе, – брезгливо отодвинула Нина Павловна. – Присядь.

Нина Павловна с ног до головы осмотрела помятую Аню и скривилась так же, как от помятых консервов.

– А не хочешь ли ты, Анечка, немного отдохнуть? Пожить в моем теле? Недолго, пару дней всего.

– В каком смысле?

– В прямом. Я тебя поцелую и тобой стану, а ты здесь поживешь пока. За меня полежишь на диване, за меня посмотришь сериалы. Поешь за меня.

Аня была не против за кого угодно полежать на диване и за кого угодно поесть. Лишь бы не бежать.

Нина Павловна поцеловала Аню в губы. Вместе с вонючим дыханием вдохнула в нее свою старость и втянула Аню в себя. Почувствовала пухлые губы и зубы. Свои. Живые. И руки без пятен.

– Ты где живешь-то?

– Вот адрес, – сказала Анна Аркадьевна.

– Ну и чудненько, – сказала Нина.

Вечером Нина вернулась в дом на краю кладбища. Бегом. Потому что могла.

– Ты где шлялась? – спросили с порога.

– На работе, – осторожно сказала Нина.

– Ах ты тварь, – ударили Нину.

Она повалилась на мешки с картошкой, а ее за волосы и на стол. И руки за спиной – не вырваться. Голова бьется о стену, трусы на полу, а по полу таракан. Посмотрел – пошевелил усами. Надо бежать.

Анна Аркадьевна достала все вкусное и принесла на диван. Все только ей – никто не отберет. Она наелась до рвоты и уснула.

Проснулась и поела еще. А потом еще поспала.

Нина не спала всю ночь – боялась новых ударов. Ее пару раз стошнило в зеленое ведро без ручки. Убирать было некогда – надо бежать.

Бежать тихо, чтобы не разбудить то, что храпело рядом.

Написала контакту «мама»: «Я заеду сегодня?»

Хотела поесть, но в холодильнике только полторашка пива, майонез и хлеб. От борща ничего не осталось. Намазала хлеб майонезом и съела так быстро, что вообще не почувствовала вкуса.

Уже на улице пришел ответ: «Только если с деньгами. Иначе на порог не пущу».

Нина посмотрела на свои гладкие руки и поняла, что в них ни капли силы – надо было кого-то моложе, кого еще можно приучить к колдовству.

«Это ничего, – подумала она, – накопления помогут. Заберу их, заберу тело и поживу еще».

Анна Аркадьевна рассматривала свое странное тело и смеялась. Столько наростов и складок, зато ни одного синяка. И бежать никуда не надо. Разве что от смерти.

Нина поехала к Анне Аркадьевне. Аккуратно заглянула в жестянку из-под манки, но ни денег, ни броши не было. Зажгла газ под эмалированной кастрюлькой, но вспомнила, что в холодильнике курица.

– Ты зачем так живешь? – спросила Нина с набитым ртом.

– Как могу.

– Давай обратно, мне так не нравится, – сказала Нина и укусила куриную ногу.

– Не-ет, – улыбнулась Анна Аркадьевна, – я еще тобой побуду. Мне здесь хорошо.

– Деньги хоть отдай, – сказала Нина.

– Подавись. Если б не деньги, ты бы меня бросила так помирать. Не вернулась бы.

– Верно, – заулыбалась Нина и посмотрела на Анну Аркадьевну как будто бы с гордостью. – Только имей в виду, подохнешь в этом теле – обратно не вернешься.

– Поняла уже. Уходи теперь.

Нина ночевала на вокзале. Один минет – полка в вагоне и три беляша. Питательно. Колдовать не получалось, но договориться-то всегда можно.

Утром умылась ледяной водой в туалете и пошла на первую работу. Вечером снова на вокзал. Но уже не пустили.

Нина поехала к Анне Аркадьевне. Там тоже заперто – другой замок. Нина пинала дверь, пока не вышли соседи и не прогнали.

Анна Аркадьевна взяла пульт и сделала звук погромче, чтобы не слышать стук. Ноги на подушке, голова на подушке, под задницей тоже подушка. Правда, от всего изжога и в туалет каждые полчаса после острого. Да и острого совсем не хочется. Никакого не хочется.

Анна Аркадьевна была голодна, а ее тело уже нет. Странный побег.

Через неделю Нина догадалась. Сделала тест и пошла на аборт. И облегчиться, и в тепле переночевать. Никто не тронет.

Пол холодный, а она в простыне и в одних носках. Зашла в кабинет, а там кресла в ряд и на каждом женщина враскоряку с пустыми глазами. Одну увели – легла Нина. Клеенка под ней холодная и дырявая. И есть ужасно хочется.

– Ноги убрала, – скомандовали Нине.

Нина посмотрела на кресла в ряд и поняла, что надо делать. Врезала санитарке ногой и ушла.

– Ну и дура, – крикнул ей врач. – Следующая!

Нина снова пришла к Анне Аркадьевне.

– У меня предложение, – сказала через дерматиновую дверь.

– Обратно меняться? – спросила Анна Аркадьевна, не зная, хочет она этого или нет.

– Лучше.

Нина Павловна поставила на газ эмалированную кастрюльку с красными маками и сварила холодец. Пока холодец кипел копытцами, она приговаривала-притоптывала, щелкала-гремела, под конец шепнула, плюнула, закрыла.

Нина Павловна оделась во все черное и отнесла холодец на кладбище. Посидела у чужой могилки, поплакала. А холодец Аниному мужу отдала, чтоб помянул. Он на кладбище сторожем работал.

Через два дня Аня и Нина Павловна пришли в дом.

– И какой из них? – спросила Аня

– Не знаю, – Нина Павловна прихлопнула таракана, – может, этот. Ты дезинфекцию закажи, так вернее.

Через семь месяцев у Ани родилась девочка. Здоровая – 3600. Записали как Нина. Поздравить пришла только пожилая женщина. Поцеловала ребенка в губы и тут же умерла от чего-то. Наверное, от старости.

Мимо пробегала медсестра, хотела помочь, но в операционной тяжелый – ко всем не успеть.

И с тех пор Аня рожает Нину, а Нина рожает Аню, рожает Нину, рожает Аню, Нину. Чтобы никогда больше ни старости, ни голода. Чтобы не надо было бежать.