«А что, если я проснусь в другом месте?»
Эта мысль, надоедливая, как лай собаки на звонок в дверь, часто приходит, когда я погружаюсь в сон. Я открываю глаза и вглядываюсь в темноту. В течение нескольких минут нервно представляю, как, босая и в мешковатой пижаме, я внезапно прихожу в сознание где-нибудь на Аберистуитской набережной. Тщательно продумываю план: пойду в круглосуточный магазин на Террас-роуд. Как можно спокойнее и яснее объясню, кто я и откуда, и, надеюсь, продавцы мне помогут. Ключи я держу на прикроватной тумбочке, чтобы даже во сне не забыть взять их с собой. Но такого не случится, говорю я себе, переворачиваюсь на другой бок и снова закрываю глаза.
И все же время от времени я обнаруживаю, что встала с кровати и в три часа ночи собираюсь в кампус. А недавно я помогала невидимому другу, который что-то потерял на моей кухне; проснулась я в тот момент, когда моя рука была на выключателе, а я громко заявляла, что ничего не нашла.
Похоже, мне удается захватить окончание этих эпизодов – момент, когда объединяются мое спящее и бодрствующее «я». Постепенно до меня доходит, что мое намерение что-то сделать – подготовиться к лекции, надеть туфли и сходить за продуктами, заварить чашку чая для мнимого посетителя – просто бред. Это похоже на мозаику: подбирая кусочек к кусочку, я вдруг осознаю, что сижу в пижаме, уже полночь, семестр закончился, я одна. Пазл сложился, и я в смущении: все понятно, я ходила во сне.
Лунатизм, или сомнамбулизм, – перемещение и выполнение сложных физических действий во сне. Это может быть как ходьба по комнате, так и приготовление обеда из трех блюд или даже вождение автомобиля. Лунатизм довольно распространен среди детей, но может сохраняться и даже развиваться во взрослом возрасте. Обычно глаза сомнамбулы открыты, но взгляд отрешенный. Если во время приступа человека разбудить, он может прийти в замешательство или испугаться, поэтому лучше говорить с ним спокойно и попытаться вернуть в постель. Чаще всего эпизод проходит без происшествий, однако известны случаи насилия, случайного причинения вреда самому себе и даже убийства, совершенного во сне.
В 1869 г. в Chicago Medical Journal был опубликован отчет профессора Адамса Аллена о странном случае сомнамбулизма. В нем описаны ночные хождения юноши из числа его студентов-медиков, имя которого профессор не указал[9]. Молодой человек страдал лунатизмом. Причиной расстройства, судя по всему, стала травма головы, полученная юношей в 1847 г. после падения с лестницы без перил. Аллен, деливший с юношей жилье, видел, как тот одевался и бродил по окрестностям, а потом возвращался в кровать. Когда профессор рассказывал ему о том, что происходило ночью, студент ничего не мог вспомнить.
Вскоре после того, как у него начались приступы сомнамбулизма, студент получил в наследство старинный – и сильно расстроенный – альт. Аллен описывает своего ученика как человека музыкального и с теплотой вспоминает, как тот решил укротить чудовищно звучащий инструмент. Юноша был настолько тверд в этом решении, что во время прогулок во сне возвращался в комнату, где лежал альт, и играл еще сосредоточеннее, чем днем.
Больше всего в этой истории меня восхищает сердечность, с которой профессор начинает ее описание. Он явно переживает за студента и пишет о случаях лунатизма со смешанным чувством изумления, любопытства и участия. Уверена, большинство из нас разозлились бы, услышав посреди ночи звуки расстроенного альта, но Аллен называет этот опыт «чудесным».
Однако сомнамбулизм едва не заставил студента отказаться от успешной карьеры в медицине. В начале 1860-х гг., посреди зимы, ему было поручено наблюдение за очень больным человеком. Однажды ближе к вечеру он навестил пациента и пообещал вернуться на следующий день и сменить лекарство, если состояние больного не улучшится.
Как и было обещано, наутро он оседлал лошадь и отправился к больному. Удивительно, но мужчина стал выглядеть гораздо лучше. Студент спросил, как и когда началось улучшение, и от ответа пришел в ужас. «Сразу после приема порошков, которые вы дали ночью», – сообщил пациент.
Родственники больного поведали, что студент явился между двумя и тремя часами ночи. Ничего в его поведении, кроме необычного времени визита, семье не показалось странным. Разговор продолжился с того же места, на котором остановились предыдущим вечером: он отменил ранее прописанные лекарства и дал первую дозу новых порошков, которые собирался принести при следующем посещении.
К счастью, студент-лунатик принес то самое лекарство, которое все равно доставил бы утром. Но его охватил ужас: а если бы он принес что-то ядовитое? Если бы на другой день обнаружил пациента мертвым, ведь семья слишком доверяла ему и не поставила под сомнение необычный визит? Что делать, чтобы такого больше не повторилось? Нетрудно понять, почему студент едва не ушел из профессии. Сомнамбулизм способен заставить человека бояться самого себя.
В доме моих родителей, где я выросла, у верхней ступени лестницы до сих пор есть детский барьер. Дерево местами растрескалось, а маленькая рукоятка защелки расшатана и скрипит. Но по привычке на ночь его закрывают, даже когда меня там нет.
Детский барьер – напоминание о той странной части меня, которая проявилась в детстве. О той «другой “я”», которую мама, сидя за завтраком, увидела рядом с лестничной площадкой. Мама спит чутко, просыпается от малейшего шороха в доме и всегда слышала, как я выхожу из своей комнаты. Она научилась справляться со мной, когда я ходила во сне: говорила тихим голосом, пыталась понять, в какой ситуации я себя представляю, и подыгрывала, чтобы убедить меня вернуться в постель.
Насколько мне известно, самое тяжкое из моих злодеяний – это вырванная из книги страница. Мне было одиннадцать, когда однажды утром я проснулась и обнаружила на ковре комок бумаги. Смутившись, я разгладила его и, к своему ужасу, поняла, что это страница из книги, которую я одолжила у одной из своих сестер. Я не сказала ей об этом и не вернула книгу. Мне до сих пор неловко.
Но если мои проделки с порчей книг не принесли никому вреда, то от серьезных преступлений, совершаемых лунатиками, у ученых и обычной публики вот уже много веков захватывает дух. Как привлечь к ответственности человека, который в момент злодеяния не осознавал, что делает? Как вы, подсудимый, будете защищаться, если даже не знаете, ваших ли это рук дело? Сможете ли вы когда-нибудь примириться с неизвестным преступником внутри себя? Эта мысль приводит меня в ужас. Ночью, когда я с содроганием представляю, как хожу по городу в пижаме, меня гораздо больше беспокоит, что еще я могу натворить. Ходить во сне – значит жить с частью себя, которую вы никогда до конца не узнаете и которой должны «на слово» верить, что она останется в постели и посреди ночи не впадет в нехарактерную для вас ярость.
Во всех книгах и статьях о парасомниях и вообще повсюду я выискиваю информацию о преступлениях, совершенных лунатиками. Ничего не могу с собой поделать. Наверное, я читаю об этом, чтобы лунатик во мне взял на заметку возможные последствия, – я как бы предупреждаю это странное «другое “я”». Мне не наскучивает часами перебирать протоколы заседаний Олд-Бейли[10] в поисках случаев, когда сомнамбул судили за преступления, которые они одновременно совершали и не совершали.
26 мая 1853 г. жители одной из улиц в районе Гайд-парка были потрясены происшествием с участием предполагаемой сомнамбулы[11]. В семь часов утра тринадцатилетний Фредерик Смит проснулся от того, что служанка приставила к его шее кухонный нож. Сара Минчин, которая была старше его на четыре года, придавив коленями его руки, вдавливала в кожу лезвие.
– Ой, Сара! Сара! – выкрикнул Фредерик.
Сара зажала ему рот ладонью и ничего не ответила.
В доме также проживал Чарльз Кашен, работник бакалейной лавки, принадлежавшей отцу Фредерика. Услышав испуганные крики мальчика, он ворвался в спальню и увидел чудовищную картину: Фредерик, защищая окровавленную шею, сжимал в руках нож, который Кашен без малейшего усилия у него отнял. Сара, так и не издав ни звука, рухнула на пол. На ней была лишь ночная рубашка, «будто она только что встала с постели».
Когда полицейский выносил Сару из дома, глаза у нее были закрыты и, очевидно, она была без сознания, но по дороге в участок очнулась.
Во время судебного разбирательства встал вопрос о сомнамбулизме. Кашен был твердо убежден, что Сара это выдумала, а на самом деле намеревалась убить Фредерика. Вопрос о хождении во сне был задан старшему хирургу больницы Святой Марии, который, похоже, вообще не верил в существование сомнамбулизма и отверг эту версию. Для дачи показаний вызвали мать Сары. Она рассказала, что ее дочь видит плохие сны и «часто кричит во сне», поэтому они спали вместе в одной комнате. Мне же вспомнился детский барьер в родительском доме.
Как выяснилось, до Смитов, у которых она проработала около трех месяцев, Сара служила в двух разных местах – по году в каждом. Такая частая смена мест работы, мест и условий сна ни о чем не сказала присяжным. В итоге девушку признали виновной в нанесении телесных повреждений и заключили в тюрьму на три месяца.
Это один из тех случаев, которые привели к дискуссии о концепции «другого “я”». Философы, врачи и психологи начали исследовать биологические причины резких перепадов настроения, эпилептических припадков или изменений в активности при переходе от бодрствования к беспамятству, а также психических расстройств. Появилась гипотеза «другого “я”», множественных идентичностей внутри человека, возникли вопросы о том, в каждом ли человеке есть часть личности, которую он не в силах контролировать, и если это так, то освобождается ли он от ответственности за ее действия. Более того, если это присуще каждому человеку, то появление бессознательного «я» нельзя связывать с другими известными формами безумия. Это было время настоящих моральных и ментальных дилемм, особенно в культуре: благопристойность и уравновешенность считались крайне важными качествами, и идею о том, что в каждом человеке есть часть личности, способная совершить ужасное насилие, было трудно принять. Однако в судах отношение к таким делам все же изменилось, и примерно через двадцать лет после дела Сары Минчин впервые был вынесен вердикт: «Невиновен ввиду беспамятства».
Следующий случай произошел в 1876 г. Элизабет Карр предстала перед судом за то, что столовым ножом отрезала своему четырехмесячному сынишке руку, а потом убила малыша[12]. Хотя, по сути, это не был лунатизм, действия обвиняемой походили на неосознанные и автоматические действия сомнамбулы. Судье она заявила: «Надеюсь, вы не думаете, что я сделала это в ясном сознании». Свидетели и врач подтвердили, что у Карр случались подобные «припадки»: она внезапно падала, а затем начинала бродить по округе, словно лунатик, без малейшего представления о том, что делала.
Доктор Эдвард Меррион, имеющий сорокалетний стаж практикующий врач неврологической клиники, представил медицинское заключение и рассказал суду о своих предыдущих встречах с Карр. Выяснилось, что та была его пациенткой с 1871 г. и он «не сомневается, что она абсолютно не осознавала, что делает». В данном случае, по мнению доктора Мерриона, Карр думала, что готовит бутерброд, и приняла руку своего ребенка за батон хлеба. Он утверждал, что расстройство, от которого страдала Карр, никак не связано с безумием и что ее действия были сродни подергиваниям или продолжающимся движениям сороконожки после того, как ей отрезали голову. Показания нескольких свидетелей об аналогичных случаях в анамнезе Карр плюс распространенные в то время дискуссии обусловили вердикт: «Невиновна ввиду беспамятства».
Еще несколько случаев совершения преступлений во сне имели место не так давно. В 2009 г. Брайан Томас из Южного Уэльса, предположительно во время кошмарного сновидения, насмерть задушил жену в доме на колесах на отдыхе. Как и в случае с Сарой Минчин за 150 лет до этого, суду стало известно, что Томас страдал расстройствами сна – в частности, ночными страхами. По окончании судебного разбирательства с него сняли обвинение в убийстве на том основании, что он не мог контролировать свои действия[13]. Точно так же в 2015 г. в Северной Каролине Джозеф Митчелл был признан невиновным после того, как в лунатическом состоянии задушил малолетнего сына[14]. Даже обвинение в причинении смерти по неосторожности признавалось неуместным в случае, если обвиняемый в момент убийства был без сознания. Новостные сообщения о таких случаях не самое приятное чтение: все они вызывают чувство беспредельного ужаса, особенно у самих лунатиков. У меня перехватывает дыхание, когда я пытаюсь представить, каково это – проснуться посреди обломков крушения, которое ты, сам того не желая, устроил. И даже если присяжные проявят сочувствие, как самому примириться с той частью себя, что способна убить человека?
Ночи, богатые событиями, случаются у меня по нескольку раз в неделю. И если из-за галлюцинаций и ночных кошмаров я потом нервничаю от силы пару часов, то склонность к хождению во сне всерьез беспокоит меня. Даже если в результате этого исследования я стану немного меньше бояться того, что может произойти со мной во время сна, я все равно уверена, что мой страх перед сомнамбулизмом до конца не победить. Возможно, именно это и помогает мне держать в узде своего внутреннего лунатика.
В детстве остаться у кого-нибудь ночевать было для меня проблемой. Я не столько боялась того, что буду делать во сне, сколько переживала, что мои подружки об этом узнают. Никто не ведет себя более жестоко, чем группа десятилетних девчонок. Если они увидят, как я хожу во сне, то ни за что от меня не отстанут, думала я.
В моей взрослой жизни романтические отношения заканчиваются очень быстро. В большинстве случаев мне очень комфортно в компании с самой собой. Я как кошка, которая требует немного внимания, а потом убегает. После нескольких месяцев свиданий я обычно понимаю, что чувствую себя гораздо счастливее, когда я одна. Но было бы неправдой сказать, что проблемы со сном не влияют на мой выбор оставаться без пары. Думаю, это потому, что я переживаю за свой сон. Скорее даже за спящую себя. Не хочу подпускать к своему спящему «я» наблюдателей. Встречаясь с кем-нибудь, я никогда не ночую у него и всегда прошу уйти из моего дома, когда меня начинает клонить в сон. Если же я попытаюсь остаться на ночлег, то просто всю ночь не засну. Возможно, наступит день, когда я доверю эту часть себя другому человеку. Но сейчас мои ночи все еще непредсказуемы, а парасомнии то и дело претерпевают метаморфозы. Было бы невыносимо услышать от партнера насмешливое «Угадай, что ты делала прошлой ночью».
В XIX в. наблюдения за похождениями молодых женщин-сомнамбул стали популярной темой научных исследований. В «Рассказе о Джейн Райдер, спрингфилдской сомнамбуле» (An Account of Jane C. Rider, the Springfield Somnambulist) Л. Бельден, ранее, в 1834 г., прочитавший лекцию на эту тему в Спрингфилдском лицее в Массачусетсе, приводит подробное описание эпизодов сомнамбулизма у семнадцатилетней девушки[15]. А вернее, описание того, как за ее снохождением наблюдали медики.
Вначале о ней говорится как об обладательнице «пухлых и румяных щечек», с намеком на то, что ее здоровый вид не особо вязался с сомнамбулизмом. Бельден, семейный врач, вспоминает, как однажды ночью его вызвали к Джейн. Она была не в постели и бредила, приняв Бельдена за своего отца, что подтолкнуло его к мысли о помешательстве.
На протяжении следующих нескольких страниц Бельден описывает, как ее состояние ухудшалось. Однажды она поднялась среди ночи, безупречно накрыла стол к завтраку – это то, чем она занималась ежедневно, – а наутро пришла в ярость, видимо, решив, что кто-то начал делать это вместо нее. В другой раз по причинам, которые Бельден толком не объясняет, Джейн схватила нож, которым блокировали дверь на верхней площадке лестницы. В состоянии сна она вошла в комнату, где сидели Бельден и еще несколько человек, с негодованием бросила к их ногам нож и воскликнула: «Зачем вы хотите меня запереть?»
Эта часть книги Бельдена напомнила мне о том, как я жила в комнате на даче вместе с одной из моих сестер. Мне было лет двенадцать или тринадцать. Комната находилась рядом с кухней, а наши родители спали в другой половине дома.
– Меня это не устраивает, – сказала сестра. – Мне не нравится спать рядом с кухней.
– Почему?
– Ты будешь лунатить и схватишься за нож.
– Нет, не буду, – заявила я как можно более возмущенным тоном.
Однако ночью я все же встала. Возможно, настороженность сестры по отношению ко мне, или даже боязнь, и заронила в мое подсознание мысль побродить во сне ей назло. К счастью, за ножом на кухню я не пошла, а отправилась к комоду, достала из ящика ее аромадиффузор с маслом чайного дерева и молча поставила его на тумбочку между кроватями. Сестра с ужасом наблюдала, как я перемещаюсь в темноте по спальне.
В книге Бельдена наблюдение играет ключевую роль. В приложении к «Рассказу о Джейн Райдер…» приводятся «Письма от нескольких джентльменов», свидетельствующие о том, что данные джентльмены видели «приступ» лунатизма у Джейн в ее доме. В ряде писем выражается благодарность Бельдену за приглашение понаблюдать за Джейн.
Однако на этих встречах происходило нечто большее, чем просто наблюдение. Бельден в подробностях описывает ряд экспериментов, проведенных, пока Джейн ходила во сне. В основном они касались зрения Джейн: Бельден завязывал ей глаза шелковыми платками, а затем отдавал распоряжения ходить по комнате, шить, читать книги и записки, которых она раньше не видела. Утверждается, что действовала она так же четко и правильно, как если бы была в сознании и с открытыми глазами.
Действа с участием сомнамбул нашли отражение и в популярной в XIX в. парапсихологии. Внезапное увлечение трансовыми состояниями (начало которому положил немецкий врач Франц Месмер, выдвинувший гипотезу о «животном магнетизме», якобы позволяющем гипнотизировать человека и управлять им) и выступления женщин-медиумов перед публикой привели к тому, что лунатизм стали ассоциировать с паранормальными явлениями. Понятие «сомнамбулизм» разделилось на два вида: «естественный» и «искусственный». Искусственным сомнамбулизмом называли состояние гипноза, популяризированное публичными спиритическими сеансами: на сцену выходили женщина-медиум и мужчина-гипнотизер; мужчина производил над женщиной «магнитные пассы», чтобы с помощью энергии своих рук изменить направление потоков энергии в ее теле и манипулировать ими. После того как медиума гипнотизировали и вводили в сомнамбулическое состояние, она якобы могла общаться с миром духов. В то время это был весьма модный вид развлечений, среди известных поклонников которого были Чарльз Диккенс и сэр Артур Конан Дойль.
Неудивительно, что интерес к связи между сомнамбулизмом и сверхъестественными силами привел к появлению в художественной литературе наделенных поразительными способностями сомнамбул. Измученная душа, одержимая во сне своей виной, стала довольно популярным образом. В романе Уилки Коллинза «Лунный камень» (1868), который считается первым детективным романом, речь идет о бесценном алмазе, пропавшем вскоре после того, как его преподнесли молодой девушке в подарок ко дню рождения. Его исчезновение представляется необъяснимым, отвлекающие приемы запутывают следы и приводят к ложным обвинениям. К концу романа Фрэнклин Блэк, которому доверили охранять алмаз до момента вручения, выясняет, что это он, сам того не осознавая, взял «лунный камень» и передал в руки вора. Он сильно переживал за сохранность алмаза, и это побудило его найти более безопасное место для сокровища. Чтобы выяснить, где и как он по неосторожности «украл» алмаз, несколько персонажей воссоздают обстановку роковой ночи и наблюдают, как Блэк в беспамятстве бродит по дому. Хотя состояние транса вызвано действием опиума[16], а не естественным сомнамбулизмом, ужас Блэка от неспособности осознать собственные перемещения в ночи вполне соответствует тому, что описывается в судебных протоколах и новостях о преступниках-сомнамбулах.
Похоже, Уилки Коллинз проявлял живой интерес к сенсационным статьям на эту тему. В общем и целом они прекрасно ложатся в основу хороших историй. Позже он обращался к этой теме в рассказе «Господин полицейский и кухарка» (Mr Policeman and the Cook, 1881), также известном под названием «Кто убил Зибиди?» (не надо сейчас представлять себе прыгающее на пружине недоразумение из мультфильма «Волшебное приключение»). Эта история очень близка к сюжетам из новостных сообщений о преступлениях в состоянии сомнамбулизма, представленных для публики в утрированном виде – даже более утрированном, чем в «Лунном камне». Повествование ведется от лица человека на смертном одре, рассказывающего о нераскрытом убийстве, которое произошло во время его службы в лондонской полиции.
Однажды ночью в участок вбежала женщина и заявила, что в пансионе, где она работает кухаркой, произошло убийство. Молодая женщина убила своего мужа, мистера Зибиди, но сделала это во сне.
Рассказчик вместе с участковым инспектором поспешили на место преступления и получили от врача заключение: мистеру Зибиди в спину вонзили нож, он мертв. Сначала они допросили хозяйку дома, миссис Кросскэпел. Ее рассказ о событиях похож скорее на яркую выдержку из судебного досье:
Сегодня в четвертом часу ночи, – сказала она, – меня разбудили крики миссис Зибиди. Я обнаружила ее здесь, на лестничной площадке, а мистер Делюк, сам будучи в состоянии крайней тревоги, пытался ее успокоить. Он спал в соседней комнате, но сон словно рукой сняло, стоило ему только открыть дверь. «Мой дорогой Джон убит! Я злосчастная грешница, я сделала это во сне!» – она твердила эти безумные слова, пока не упала без чувств. Мы с мистером Делюком понесли ее в спальню. Мы оба думали, что бедняжка обезумела от какого-то кошмарного сна. Но когда мы добрались до кровати… не спрашивайте, что мы там увидели. Доктор вам уже об этом рассказывал. В свое время я работала в больнице медсестрой и, вообще-то, привыкшая к ужасным зрелищам. Но тут и у меня внутри все похолодело и закружилась голова[17].
Рассказчик обнаружил миссис Зибиди сидящей на корточках в углу спальни, на кровати в луже крови лежал ее мертвый муж. И вновь нам демонстрируют связь между сомнамбулизмом и призраком или одержимым человеком. Коллинз пишет: «Она смотрела прямо на нас, но будто не видела. ‹…› Она могла бы казаться мертвой, как ее муж, если бы не перебирала непрерывно пальцами и не вздрагивала то и дело, будто от холода». На полу рядом с кроватью нашли книгу, которую она читала: «Мир сна».
Когда миссис Зибиди пришла в чувство, она рассказала о себе. До замужества она работала горничной в Дорсете. В том доме ей не разрешалось спать одной из-за «периодически мучившего ее недуга – лунатизма». Вместе с ней, закрыв на замок дверь и спрятав ключ под подушку, должна была спать одна из служанок.
В ночь убийства мужа они вместе сидели в постели. Мистер Зибиди нашел «Мир сна» в книжном киоске на станции и решил, что жена непременно захочет почитать на ночь эту книгу. Миссис Зибиди читала ему вслух, пока он не заснул, а затем продолжила читать про себя. Вскоре она дошла до главы, «которая завладела ее мыслями»: в ней описывалось, как один человек, находясь в лунатическом сне, нанес своей жене смертельную ножевую рану.
Миссис Зибиди была одновременно напугана и захвачена книгой и читала до глубокой ночи, пока не уснула. Внезапно проснувшись, она обнаружила рядом тело мужа.
Далее в истории Коллинза начинаются небольшие странности, часть интриги и напряжения, присутствовавших вначале, пропадает – возможно, именно поэтому она не получила такой известности, как другие его произведения. Главной уликой становится нож, которым убили мистера Зибиди; этот нож миссис Зибиди никогда раньше не видела, между тем на нем есть загадочная гравировка: «Джону Зибиди от —». Полиция, поверив на слово, что миссис Зибиди никогда не видела ножа, моментально снимает с нее обвинение в убийстве, и больше мы о ней не слышим. Когда рассказчик все-таки узнаёт, кто настоящий убийца, ему становится слишком жаль этого человека, чтобы что-то предпринять. В этом он и признается на смертном одре. Миссис Зибиди, терзаемая чувством вины и вбившая себе в голову, что она и есть убийца, что некая призрачная, неведомая часть ее самой лишила жизни любимого ею человека, исчезает из повествования. В ее истории чувствуется некоторая непроясненность, к тому же она так и не рассчиталась с тем, кто пытался ее подставить.
Но, возможно, в этом есть некоторый смысл. В научных трудах, газетах и иных текстах того периода лунатиков объединяет то, что их эксплуатируют. Образы лунатиков используют для газетных сенсаций, их выставляют напоказ перед врачами и проделывают над ними опыты, оставляя их самих в полном неведении. То же самое происходит и с миссис Зибиди: убийца использует сомнамбулическую сторону ее личности, чтобы избежать наказания.
Еще один хороший пример лунатика в литературе мы встречаем в романе Томаса Харди «Тэсс из рода дʼЭрбервиллей» (1891). В нем рассказывается о несчастной девушке Тэсс: ее злополучная встреча с мелким аристократом приводит к необходимости сделать ряд нелегких выборов, в результате все заканчивается убийством. Примерно в середине книги Харди описывает сцену, в которой Энджел Клэр, муж Тэсс, человек по натуре впечатлительный, в состоянии сна заходит в комнату, где лежит Тэсс. Харди пишет:
Во втором часу ночи в темном фермерском доме, бывшей резиденции дʼЭрбервиллей, послышался легкий скрип. Тэсс, которая спала в комнате наверху, услышала шум и проснулась. Это скрипнула ступенька у поворота лестницы, где доска была плохо прибита. Тэсс видела, как распахнулась дверь ее спальни и в полосе лунного света показался ее муж, ступавший с какой-то странной осторожностью; он был в одной рубашке и брюках. Первая ее вспышка радости угасла, когда она заметила, что он бессмысленно смотрит куда-то в пространство. Выйдя на середину комнаты, он остановился и прошептал с бесконечной печалью:
– Умерла! Умерла! Умерла![18][19]
Он поднимает Тэсс с кровати и выносит из дома. Тэсс молчит, наблюдая за Клэром со смесью недоумения и страха. Клэр несет ее на кладбище и опускает в пустой каменный гроб. Как и в случае с Сарой Минчин, он погружен в глубокое забытье. Но, находясь в сомнамбулическом трансе, он все же способен двигаться, и Тэсс мягко побуждает его пойти обратно в дом.
В ту ночь перед сном Тэсс рассказала ему свою мрачную тайну о том самом аристократе, Алеке дʼЭрбервилле. Лунатизм Клэра, вызванный «душевным расстройством», по всей видимости, отражает эмоции, подавленные во время разговора с женой наяву. Потеря контроля над телом раскрывает еще одну грань характера Энджела и создает довольно печальную картину: по-настоящему он сближается с Тэсс только в бессознательном состоянии.
В 1830 г. молодой шотландский врач и писатель Роберт Макниш опубликовал работу «Философия сна» (The Philosophy of Sleep) – обширный анализ явления. В предисловии ко второму изданию автор отметил: «Насколько мне известно, это единственный трактат, в котором сделана попытка дать полную информацию о сне». Он постарался описать весь спектр расстройств сна и сноподобных состояний, от сновидений до сонливости, приведя множество примеров из собственной врачебной практики. Хотя некоторые из теоретических объяснений, предложенных Макнишем, позже были опровергнуты, все же он заметно повлиял на расширение наших представлений о сне, и авторы ряда текстов, о которых пойдет речь в последующих главах, ссылаются на его книгу и признают заслуги автора. В каждое новое издание Макниш добавлял данные и идеи, но его исследования в 1837 г. прервала смерть от сыпного тифа. Ему было всего 34 года.
Что касается лунатизма, Макниш считал его прямым следствием сновидений. Если сон «настолько ярок, что побуждает мышечную систему к действию», то возникает сомнамбулизм. Иными словами, Макниш полагал, что лунатизм имеет место, когда человек совершает действия, которые видит во сне.
Отчасти он был прав, но теперь мы знаем о существовании расстройства поведения в фазе быстрого сна (РПБС). Впервые оно было описано в 1986 г. группой исследователей под руководством Карлоса Шенка, которые изучали «агрессивное поведение во время сна» четырех мужчин в возрасте 67–72 лет[20]. Эта парасомния возникает, когда не срабатывает паралич, удерживающий человека от совершения действий, которые он видит во сне. Если вам снится, что вы собрались печь торт, вы начнете разбивать невидимые яйца. Хуже, если вам приснится драка: может пострадать спящий рядом партнер. Более того, симптомы РПБС могут быть ранним признаком дегенеративного заболевания, такого как деменция или болезнь Паркинсона. Мы еще вернемся к теме РПБС, поскольку это состояние связано также с ночными кошмарами.
И все же у лунатизма нет определенной причины или инициирующего фактора. Он может возникнуть вследствие генетической предрасположенности, чрезмерной усталости или даже гормональных изменений. И, в отличие от РПБС, нет данных, что в своих действиях спящий руководствуется тем, что он видит во сне, или некоей сознательной мыслью. В редких случаях наутро лунатик может помнить часть того, что делал, или описание его ночных похождений свидетелем может показаться ему знакомым, как будто он вспоминает сон. В 2000 г. группа швейцарских неврологов под руководством Клаудио Бассетти обнаружила, что часть мозга, ответственная за наши намерения в бодрствующем состоянии, во время эпизодов лунатизма бездействует[21]. Все, что делает сомнамбула, обусловлено чем-то отдельным от его бодрствующего «я». Это совокупность движений, сформированных воспоминаниями, повторяющимися сценариями и рефлексами.
О том, как я хожу во сне, мне докладывали на следующее утро за завтраком. Как правило, это делала мама. Увидев, как я врываюсь в их с папой спальню или прячу Бобика в сушильном шкафу, она потом уморительно пересказывала мне свою встречу с моим вторым «я». Самая забавная история произошла, когда мне было около тринадцати лет, и я до сих пор смеюсь, вспоминая о ней.
Я уже говорила, что у мамы очень чуткий сон, и в ту ночь она услышала, как я встала и прошла по лестничной площадке. Она прислушивалась и была готова броситься мне на помощь, в ванную, если мне плохо. Но оттуда не доносилось ни звука. В недоумении она пошла посмотреть, что я делаю.
Я стояла совершенно неподвижно возле лестницы. У меня было странное застывшее выражение лица, и мама решила, что я не вполне проснулась. Еще более странным было то, что я вытянула вперед руки ладонями вверх и будто держала перед собой что-то очень хрупкое и ценное.
– Элис? Ты что делаешь? – шепотом спросила мама.
Я подняла на нее взгляд:
– Мама, нужно отдать этот торт Гвен Стефани.
Когда утром мама рассказывала, каким категоричным тоном я это заявила, я покатывалась со смеху. Очевидно, дело представлялось мне очень важным и некогда было тратить время на болтовню.
Вспомнив, как нужно действовать, мама сказала:
– Сейчас ведь ночь. Разве ты не можешь отдать его утром?
Я на мгновение задумалась и кивнула. Вполне логично. Гвен может подождать. Я вернулась в постель, а наутро, конечно, не помнила, что ходила во сне.
Ночные похождения юной сомнамбулы Джейн Райдер лишь малая часть большого культурного феномена. Образ миловидной женщины-сомнамбулы с отсутствующим, неземным взглядом, одетой в белую ночную рубашку, возник в Викторианскую эпоху в художественной литературе и в правдивых (или почти правдивых) описаниях случаев из жизни. На волне увлечения оккультизмом молодых женщин и девушек часто представляли медиумами, с помощью которых можно общаться с потусторонним миром. Возможно, особый интерес к сомнамбулам объяснялся тем, что они одновременно вызывали страх перед загробной жизнью и очаровывали беззащитной женственностью. Газеты, гоняющиеся за сенсациями, к примеру The Illustrated Police News, часто публиковали статьи об опасных блужданиях лунатиков. Хороший пример из американской версии The Illustrated Police News за 1877 г. – статья «Прелестная сомнамбула»[22]. В Сент-Луисе двенадцатилетнюю Лору Спир застали за хождением во сне ее опекуны, мистер и миссис Прайор. Сначала Лора появилась в спальне четы Прайор, а затем вышла в коридор. Прайоры последовали за ней и с ужасом увидели, как она подошла к шаткой лестнице, ведущей на чердак, поднялась по ней и быстро открыла люк на крышу. По всей вероятности, для миссис Прайор это оказалось слишком, и она вернулась в постель. Мистер Прайор поднялся по лестнице и продолжил наблюдение. В статье говорится, что Лора «начала ходить взад-вперед совершенно бесшумно, ее руки безвольно висели, а голова была наклонена вперед, будто она смотрела себе под ноги». Девочка была почти на краю крыши, падение с высоты 20 метров означало бы верную смерть.
Но через несколько минут Лора перестала ходить и направилась к люку. Мистер Прайор подвинулся, чтобы пропустить ее. Не обратив на него внимания, она спокойно спустилась по лестнице и легла в постель. Кроме того, что она слегка продрогла от ночной прохлады, мистер Прайор счел ее абсолютно здоровой.
Сама по себе статья интересна ярким описанием опасной ситуации, в которой оказалась Лора, но особенно любопытен последний абзац. На следующее утро миссис Прайор рассказала соседке о чудачествах Лоры. В ответ соседка поделилась с ней местной сплетней: некая дама видела «что-то белое на крыше дома Прайоров поздней ночью и решила, что это призрак, блуждающий по крыше при свете луны». Очевидно, что в ночь, когда мистер и миссис Прайор следили за Лорой, она не впервые выходила во сне на крышу через чердачный люк. На иллюстрации к статье Лора напоминает привидение: она стоит на краю крыши, распущенные волосы развеваются на ветру, белое платье резко контрастирует с темнотой ночного неба. По иронии судьбы еще один рисунок – чуть выше на той же странице – относится к не менее сенсационной истории о «призраке самоубийцы», прыгнувшего со скалы. Изображения словно дополняют друг друга, и это устанавливает дополнительную связь между сомнамбулами и потусторонним миром.
До того, как этот рисунок напечатали в газете, образы призрачных сомнамбул уже не раз появлялись в произведениях искусства. Один из самых впечатляющих – картина Джона Эверетта Милле «Сомнамбула» (1871). На ней изображена девушка чуть старше Лоры, идущая босиком по прибрежной тропе. Ее волосы темнее ночного неба, подол белой ночной рубашки скользит по земле, подобно морской пене. Вдалеке видны огни – вероятно, это дом, из которого она вышла. В правой руке у нее подсвечник с незажженной свечой – зловещий намек на то, что она и без света видит дорогу. И все же ее глаза широко распахнуты и пристально смотрят на что-то. В общем, картина довольно жуткая.
Но интерес к сомнамбулизму проявляли не только в Викторианскую эпоху, примеров его влияния на творческое воображение людей множество. Замечательное описание есть в трагедии Уильяма Шекспира «Макбет», первая постановка которой состоялась ок. 1606 г. Макбет, шотландский генерал, получает от трех ведьм предсказание, что станет королем Шотландии. Его супруга, леди Макбет, безжалостная женщина с непомерными амбициями, убеждает его убить нынешнего правителя, короля Дункана. Однако их действия вызывают подозрения, и Макбет с женой совершают новые убийства, дабы обеспечить себе безопасное правление Шотландией. Соратник Макбета генерал Банко, который слышал, что ведьмы напророчили Макбету, особенно скептически относится к внезапной гибели Дункана. Макбет нанимает убийц, чтобы те заставили Банко замолчать.
На протяжении всей пьесы сон упоминается как некая осуждающая, враждебная сила. В частности, именно отсутствие сна беспокоит Макбета, когда его терзают чувство вины и страх разоблачения. После убийства короля Дункана Макбет утверждает, что слышал крик: «Макбет зарезал сон»[23]. Угрызения совести у него проявляются через бессонницу. С леди Макбет дело обстоит несколько иначе.
После убийства Банко мы видим любопытную и достаточно хорошо известную сцену снохождения леди Макбет. Пятый акт начинается с того, что ее ночные блуждания обсуждают врач и придворная дама. Врач настроен скептически, но дама настаивает, что видела все собственными глазами:
С тех пор как его величество ушел в поход, я это не раз видела. Она вставала, набрасывала на себя ночное платье, открывала свой ларец, вынимала оттуда бумагу, что-то писала на ней, перечитывала, запечатывала и снова ложилась. И все это – ни на минуту не просыпаясь[24].
Наступила ночь, и врач с придворной дамой караулят леди Макбет, чтобы попытаться поймать на месте. И действительно, она выходит на сцену со свечой в руке и говорит странными, бессвязными фразами. Это один из наиболее запоминающихся моментов пьесы:
Прочь, проклятое пятно, прочь, говорю я тебе! Час, два – теперь пора за дело! Что? В аду темно? Стыдись, супруг! Ты же воин! Не робей! Чего нам бояться, что об этом узнают! Власть будет наша, и никто не посмеет призвать нас к ответу. Ну кто бы подумал, что в старике столько крови![25]
В этой сцене леди Макбет трет руки, пытаясь смыть невидимую кровь. Угрызения совести тревожат ее сон, а акт лунатизма снимает покров с холодной жестокости, обнаруживая скрытое под ней безумие. Наблюдающий за ее действиями врач убеждается в правдивости дурных слухов. Став свидетелем того, как леди Макбет ходит во сне, он начинает подозревать ее в причастности к недавней череде убийств. Ее выдает парасомния.
Швейцарский художник Иоганн Генрих Фюсли (1741–1825) запечатлел этот момент на картине «Леди Макбет, бродящая во сне» (1784). Если Милле изобразил пугающе умиротворенную сомнамбулу, то Фюсли показывает бурю эмоций в момент парасомнии. В руках у леди Макбет горящая свеча, весьма напоминающая кинжал. Но мое внимание привлекают глаза. На иллюстрации к газетной статье о Лоре Спир ее глаза прикрыты веками; у девушки на картине Милле спокойный, застывший взгляд. Фюсли же изобразил леди Макбет с глазами, расширенными от ужаса и безумия. Голова героини слегка повернута в сторону, она будто не хочет идти туда, куда ее несут ноги. Здесь она похожа не на привидение, а скорее на одержимую демонами. Во времена первой постановки «Макбета» лунатиков принято было называть латинским словом noctambulo («ночной ходок»). Как отмечает Элизабет Хантер, этот термин имел множество сопутствующих значений, и в числе прочего выражение «ночные прогулки» использовалось для описания полетов ведьм[26]. Поэтому в XVII в. тревожный сон считался свидетельством прегрешения и гложущего чувства вины. Различия в изображении женщин-сомнамбул – от безумной леди Макбет до пугающе беззащитной Лоры Спир – отражают менявшиеся культурные установки в отношении сверхъестественного. По мере того как мы отходим от веры в ведьм и дьяволов и попадаем в таинственное царство призраков, женщина-сомнамбула превращается из грешницы в неземное существо.
Сомнамбулы часто ассоциируются с одержимостью и потусторонними силами. В художественной литературе их действия – это либо воспроизведение совершенных в прошлом вероломных поступков, как в «Макбете», либо необъяснимые мимолетные видения будущего, как в «Тэсс из рода дʼЭрбервиллей». За ними наблюдают, и именно наблюдатели пытаются понять смысл движений или речи спящего. Однако человек, которому сомнамбула доставляет больше всего беспокойства, – это он сам. Ненависть к себе, которую испытывает Фрэнклин в «Лунном камне», когда узнает о своем лунатизме, вызванном опиумом[27], ощутима почти физически. Каждое утро вы словно просыпаетесь на месте преступления – порой в буквальном смысле. Вам приходится по кусочкам составлять картину ваших действий, исходя из того, что поменялось в окружающей обстановке. Что пропало из холодильника? Как разбилась ваза на каминной полке? Откуда в вашей сумке чайные ложки?
Ширли Джексон, американская писательница середины XX в., известная своими страшными историями и триллерами, продолжила исследования связи между лунатизмом и сверхъестественным уже после Викторианской эпохи. Одно из самых известных ее произведений – роман «Призрак дома на холме»[28] (1959). В центре сюжета история Элинор Вэнс, странной и одинокой молодой женщины, готовой на все, чтобы вырваться из сложившейся жизненной ситуации. Профессор, доктор Монтегю, приглашает ее принять участие в эксперименте, чтобы выяснить, как люди, прежде сталкивавшиеся со сверхъестественным, отреагируют на пребывание в доме с привидениями. Элинор попадает в число приглашенных из-за случая с камнепадом, произошедшего с ней в детстве, который мог быть или не быть следствием телекинеза.
Сразу после ее приезда в Хилл-хаус начинаются таинственные явления, но все они будто направлены на Элинор – кажется, что из всех членов группы призрак выбрал ее. Аналогично тому, как это было в викторианской традиции, Джексон проводит тонкую грань между лунатизмом и одержимостью призраком. Элинор приходит к убеждению, что призрак приглашает ее остаться навсегда, что она наконец обрела постоянный дом. Напряжение достигает апогея, и Элинор словно погружается в сомнамбулическое состояние.
Притягательная сила этой книги не только в том, что она восхитительно жуткая, но и в том, что местами на первый план в ней выходят странности сна. Есть момент, когда Элинор, живущая в одной комнате с другой участницей эксперимента, Теодорой, думает, что лежит на кровати и держит ее за руку. А затем открывает глаза и обнаруживает Теодору в другом конце комнаты. Но именно в финале, когда Элинор в умопомрачении носится по Хилл-хаусу, перед нами встает вопрос, в чем же тут дело: Элинор выжила из ума или над ней довлеет недобрая сила? А может, и в том и в другом?
В рассказе «Зуб» (The Tooth) Джексон будто попытается передать ощущения человека во сне. «Зуб» – это материализация ужаса от посещения зубного врача, искрящаяся характерной для Джексон необъяснимой энергией вопреки законам психологического хоррора[29]. В этом рассказе несколько слоев, и прочитать его можно по-разному. Вроде бы все просто: домохозяйка Клара Спенсер, представительница среднего класса, отправляется в Нью-Йорк удалять зуб. Чтобы унять боль, она принимает кодеин, снотворное и выпивает виски, что погружает ее в странное состояние, которое становится совсем уж бредовым после обезболивания в кабинете стоматолога. Происходящее будто размывается. Клара входит в кабинет хирурга-стоматолога словно во сне. Прежде чем она забывается под общим наркозом, жизнерадостный доктор произносит: «Главное, не разболтайте нам во сне свои секреты». После пробуждения Клару в первую очередь беспокоит именно это – не успех операции или собственное самочувствие, а то, что она делала во сне: «Я разговаривала? – спросила она вдруг с тревогой. – Я что-нибудь сказала?» На протяжении всего рассказа читателя не покидает чувство, что Клара на грани потери самоощущения; после удаления зуба она впадает в бред и не может вспомнить, кто она. Читая эту историю, ты словно переживаешь момент возвращения в сознание после хождения во сне. Это одна из моих любимых вещей в творчестве Джексон, потому что ощущения от расстройств сна очень сложно передать словами, а ей это удается с пугающей точностью.
Джексон создавала свои произведения под влиянием собственных парасомний. Она имела особую предрасположенность к лунатизму и всю жизнь интересовалась снами, видениями и галлюцинациями, что обусловило ее увлечение сверхъестественным. В своей лекции «Как я пишу» она рассказала историю создания «Призрака дома на холме»:
Прошло две недели, как я приступила к написанию книги. У меня никак не получалось добиться в ней гармонии, и я не могла подобрать подходящее имя для второстепенного женского персонажа. Однажды вечером я занималась книгой несколько часов кряду, печатала, ворчала, швыряла на пол страницы и наконец решила: все, хватит! Сказала мужу, что с книгой придется повременить, возможно, даже взяться за другую, а к этой больше не возвращаться, и в расстроенных чувствах отправилась спать.
На следующее утро, подойдя к своему столу, я обнаружила лист бумаги для пишущей машинки; его взяли из стопки с края стола и положили прямо посредине. На листе было написано: «О нет, нет, Ширли, Теодора не умерла». Почерк был мой, но писала я будто в темноте.
Я всегда ходила во сне, но так испугалась, по-моему, впервые. Мне пришла мысль, что лучше уж работать над книгой во время бодрствования, ведь иначе все закончится тем, что я стану писать во сне. Я села за машинку и принялась за работу так, будто за мной кто-то гонится, хотя на самом деле я думаю, мне это вовсе не показалось. С тех пор, слава богу, книга пишется как по маслу, и Теодора выходит весьма неплохо[30].
Неизвестно, все ли здесь правда. Как мы уже поняли, истории о нарушениях сна зачастую изменяют и приукрашивают, чтобы было поинтереснее. Но я уверена, что доля правды тут есть: в значительной мере опыт хождения во сне связан с обнаружением наутро посланий – не обязательно в письменном виде. И они могут быть довольно зловещими, как и описывает Джексон. Вы и представить не можете, на что вы способны, – эта тревожная мысль больше всего гнетет в «Призраке дома на холме» и других ее произведениях.
Случай из жизни Ширли Джексон будто возвращается к паранормальным мотивам в историях о лунатизме позапрошлого века. Возможно, многочисленные сомнологические клиники, возникшие в 1950-х гг., и стремительное развитие нейробиологии пролили столько света на темные стороны сна, что для Джексон ощущение тайны и ужаса было утрачено. Но вопреки этим новым представлениям о сущности сна произведения Джексон обращаются к потаенным уголкам человеческого разума.
Сомнамбулизм подразумевает потерю контроля над собой, контакт с другим, возможно, неприятным «я», активизирующимся по ночам. В этой главе мы уже рассматривали истории, в которых люди бывали встревожены, когда узнавали, что они ходят во сне. Меня это тоже пугает.
Самоконтроль для меня очень много значит. Я пытаюсь вести себя более спонтанно, но все же мне спокойнее, когда я четко знаю, что делаю и куда иду. Мне нравится выпить холодного пива с коллегами летним вечером на набережной или немного виски на Рождество, но ощущение, что я пьяна или даже в легком подпитии, я не выношу. Еще я стесняюсь того, как говорю. Я часто запинаюсь, словно мои язык и мозг работают не синхронно, и порой это мешает мне высказать мнение или поддержать дискуссию – я знаю, что у меня есть хорошая идея, но лучше бы я могла вложить ее прямиком в головы собеседников, а не спотыкаться на каждом предложении, как ребенок во время бега в мешках на спортивном празднике. Наверное, преподавание в некоторой мере решило проблему, но, если за вечер я выпиваю больше двух бокалов, моя речь становится невразумительной, отчего я сильно нервничаю и смущаюсь. Ровно то же я испытываю от хождения во сне: я утрачиваю контроль над действиями и словами, но зачастую улавливаю достаточно, чтобы понять, что сделала или сказала что-то несуразное.
Хотя эпизоды лунатизма у меня сейчас не так часты и опасны, как в детстве, я регулярно замечаю, что разговариваю во сне: немного, просто выдаю слово или фразу, но от звука своего голоса просыпаюсь. Ночуя у родителей, я всегда чувствую себя неловко, если понимаю, что разговаривала во сне. В темноте я напряженно прислушиваюсь, не заметили ли родители, что Элис снова взялась за старое.
Все истории о лунатизме, которые мы рассмотрели в этой главе, объединяет чувство тревоги и страха, что тайное станет явным. Сомнамбулы не доверяют сами себе. Не доверяют им и те, кто за ними наблюдает. Например, девушка-сомнамбула одновременно воплощает в себе пугающую двуликость и манящий образ неземной женщины. Легенды о юных красавицах, покорно бредущих в опасные места, вызывали особый интерес у читателей Викторианской эпохи. Эту тенденцию подпитывало увлечение смертью и спиритизмом: сомнамбула ходила по тонкой грани между сном и бодрствованием, между жизнью и смертью. В художественных произведениях это состояние стало сюжетным ходом. Как призраки совершают одни и те же действия в своем обиталище, так и лунатики ходят знакомыми маршрутами и открывают наблюдателю то, что вытесняют в подсознание, когда бодрствуют. Это единственная не связанная с фазой быстрого сна парасомния, которая сплошь и рядом используется в повествованиях. И сам кровожадный лунатик, и болезненное любопытство к чужим делам, необходимое для наблюдения за его действиями, – все в этой парасомнии служит отличным материалом для создания триллера.
Несмотря на пугающий внешний вид, сомнамбулы часто встречаются в мелодраматических, но при этом достаточно реалистичных историях. Другие же нарушения сна – особенно те, что вызывают галлюцинации, – оказывают гораздо более спекулятивное воздействие на воображение. Они веками одолевали людей и способствовали появлению бесчисленных историй о привидениях и рассказов о якобы настоящих встречах со сверхъестественным. В следующей главе мы рассмотрим расстройство сна, называемое гипнопомпическими галлюцинациями, – очень яркий и зачастую пугающий опыт встречи в спальне с чем-то, чего там быть не должно.