В этой книге мы обращались к прошлым представлениям о парасомниях и анализировали современное их понимание. Иногда мы были свидетелями выдающихся достижений в их лечении и описании, а в ряде случаев обнаруживали, что все еще блуждаем в потемках. Мы видели, как рассказы о расстройствах сна неправильно истолковываются и приводят к стигматизации, как они увековечивают моменты истории, ложатся в основу увлекательных киносценариев и книг, как их используют в терапевтической практике. Но изменятся ли наши отношения со сном в будущем? Поскольку мы все больше узнаём о работе мозга в состоянии сна, интересно было бы поразмышлять о возможном влиянии технологий на то, как мы переживаем и описываем наши парасомнии.
Например, игровая индустрия становится все более тесно связана с наукой о сне. Как мы видели в последней главе, современные компьютерные игры обеспечивают настолько высокую степень погружения, особенно с распространением гарнитур виртуальной реальности, что игра может ощущаться как осознанное сновидение. А осознанные сновидения, в свою очередь, напоминают игру. Эта усиливающаяся связь между играми и сновидениями в будущем может сыграть решающую роль в представлениях о сне. К примеру, видеоигры могли бы способствовать развитию методов лечения некоторых нарушений сна и состояний, влияющих на сон, таких как ПТСР и депрессия. Патрик Макнамара и его команда занимаются этим с 2018 г.[135] Предыдущие исследования показали, что геймеры, отдающие предпочтение жестоким видеоиграм на военную тематику, видят кошмарные сны намного реже, чем население в целом. Как мы видели, терапия методом репетиции мысленных образов, одна из основных форм лечения тревожного сна, еще находится на стадии разработки. При этом пациентов порой подталкивают к тому, чтобы противостоять своей травме или страхам. У метода РМО есть нечто общее с компьютерными играми: в них присутствует элемент контроля. Но вам придется проходить уровень заново, если вы проиграли, менять тактику и совершенствоваться до тех пор, пока не удастся преодолеть препятствие. С учетом этого можно ли совместить общую идею метода РМО с расслабленным эскапизмом видеоигр?
Задавшись этим вопросом, команда Макнамары создала игру под названием ReScript, работающую с гарнитурой виртуальной реальности. Участникам показывали изображения того, что обычно представляет угрозу, и просили изменить в них элементы, вызывающие страх. На экране гарнитуры появлялась тревожная картинка – череп, темный лес, человек с ножом, – и с помощью элементов управления, активируемых движениями рук, нужно было менять изображение, чтобы оно стало менее пугающим. Участники могли закрасить все, что им не нравится, превратить образ на картинке в нечто забавное, изменить его размер или вообще удалить. Исследователи приводят пример, как один из участников, увидев акулу, изменил ее так, что она стала похожа на улыбающееся лицо. Здесь важно, что люди контролировали, как они воспринимают образ и как реагируют на него.
Это экспериментальное исследование охватило всего 19 человек, но Макнамара с коллегами сделали выводы о значительном снижении общей тревожности, вызванной кошмарами. Кошмарные сновидения у участников становились менее мучительными и, что, наверное, еще важнее, случались реже. По завершении восьми сеансов программы психологический стресс от ночных кошмаров оказался в среднем на 44 % ниже, чем в начале исследования. Кроме того, ученые обнаружили, что испытуемые стали иначе описывать сны. По мере продвижения программы в отчетах о снах уменьшалось количество слов, связанных с тревогой, и увеличивалось число глаголов – это свидетельствует о том, что у людей усиливалось ощущение контроля над ситуацией. И такой результат был достигнут без непосредственного участия испытуемых в травмирующих или неприятных событиях, изначально вызывавших у них кошмары. Команда ReScript продолжает развивать свою программу и в ближайшем будущем намерена провести дополнительные исследования.
Таким образом, технологии могут пойти на пользу нашим сновидениям, сделать их более спокойными, давая нам возможность чуть активнее управлять тем, что мы видим и делаем во сне. Но нет ли риска, что технологии слишком глубоко проникнут в нашу ночную жизнь? В 2013 г. группа нейробиологов из Японии опубликовала результаты эксперимента по «декодированию» сновидений[136]. Команда под руководством Т. Хорикавы сосредоточилась на гипнагогических образах – вспышках сцен и картин, наблюдаемых на ранней стадии сна: когда участники испытывали это явление, их будили, а затем в данных фМРТ, соответствующих этой стадии сна, выделяли определенные паттерны, опираясь на образы, описанные испытуемым в момент пробуждения. Например, если испытуемый говорил, что сначала увидел автомобиль, ученые выделяли в данных соответствующий паттерн и обозначали его как «автомобиль». Повторяя этот процесс, команда создала банк образов и соответствующих им паттернов мозговой активности под названием WordNet. Таким образом, основываясь на ранее записанных паттернах, ученые получили возможность определять, что снится участникам исследования. В среднем точность декодирования, по их словам, составила 60 %. В статье говорится: «Наши результаты в целом свидетельствуют о том, что определенное содержание визуального опыта во время сна представлено паттернами активности зрительной коры мозга, общими со стимулирующей составляющей, и может быть считано с их помощью». У этого открытия есть ограничения: у каждого из испытуемых паттерны были уникальны, поэтому данные об «автомобиле» оказались разными для каждого сновидца, а банк WordNet составлен исходя из допущения, что испытуемые точно описывали увиденное. Это не совсем то проникновение в сны, что мы видели в фильмах «Начало» и «Паприка», но можно предположить, что в будущем исследования сна будут включать количественную оценку субъективного опыта парасомний. Как мы видели на протяжении всей этой книги, разговаривая о снах, мы получаем множество преимуществ – социальных, культурных и связанных с нашим самочувствием. Как изменится наше отношение к сну, если содержание наших сновидений, ночных кошмаров и галлюцинаций можно будет прочитать по графику, без прикрас и изменений? А людям, которые обычно не помнят своих снов, не покажется ли посягательством на личную жизнь идея описать их сновидения с помощью компьютера и группы ученых?
Этот вопрос напоминает один из научно-фантастических романов Урсулы Ле Гуин «Резец небесный»[137] (1971), в котором главный герой, человек по имени Орр, наделен даром менять реальность в соответствии со своими снами[138]. Он не может контролировать эту свою таинственную силу, но обнаруживает, что ею стремится завладеть тот, кому он доверился, – психиатр Уильям Хабер. Орр обращается к Хаберу за помощью в избавлении от тревожных снов, и вскоре Хабер узнаёт, насколько велик дар его пациента. Психиатр приступает к «лечению» Орра: под гипнозом внушает ему сон, благоприятствующий карьере и преуспеванию Хабера. Однако Ле Гуин подчеркивает в книге неуправляемую природу снов, и вскоре дар главного героя приводит к хаосу. Он ненароком уничтожает целые народы и предлагает пришельцам со звезды Альдебаран захватить мир. Это необычный короткий роман, но в нем присутствует тревога о том, что может произойти, если психиатрия слишком глубоко проникнет в наши сны.
Сон – это не только то, сколько вы спите, сколько времени вам требуется, чтобы заснуть, и храпите вы или нет. Сны – это истории из жизни. Это монстры и привидения, желания, агрессия, травмы и тревоги, здоровье, творчество и внутреннее состояние. В процессе работы над этой книгой я обнаружила, что люди с удовольствием делятся своими историями о параличе сна или галлюцинациях. В конце разговора мы с моими собеседниками чувствовали себя менее ненормальными и менее одинокими в своих переживаниях. Важность разговоров о сне – ключевая тема исследования, проведенного в рамках проекта DreamsID Университета Суонси и лондонского университета Голдсмит. В этом проекте под руководством Марка Блэгроува и Джулии Локхарт изучался вопрос, как разговоры о снах и их отображение в искусстве способствуют развитию эмпатии. В статье, опубликованной в 2021 г., приводились результаты исследования, в котором приняли участие 26 пар участников; в каждой паре «рассказывающий» описывал свой сон «обсуждающему». Ученые обнаружили, что, выслушав своего партнера, «обсуждающие» в среднем демонстрировали значительный рост эмпатии. При этом одним из ключевых моментов было то, что «обсуждающим» предлагалось представить и описать свои чувства, если бы они сами пережили этот сон, после чего «обсуждающий» рассказывал свою версию сна партнеру[139]. Команда DreamsID призывает нас не выслушивать пассивно чужие сны из вежливости, а глубже вникать в истории, которые нам рассказывают. В этом случае мы, возможно, поймем, что в наших собственных необычных снах ничего необычного нет.
В ближайшем будущем нам следовало бы изменить подход к тому, как мы описываем наш сон: на светский вопрос о том, хорошо ли вы спали, не просто называть количество часов, проведенных в бессознательном состоянии. В разговорах о снах следует затрагивать и их странности. Конечно, важно говорить о бессоннице, но не менее важны и паралич сна, и осознанные сны, и галлюцинации. Наши маленькие потрясения или серьезные травмы могут вернуться через лазейку, открытую для них сном, поэтому пренебрежение к этой части себя может означать, что мы никогда по-настоящему не справимся с тем, о чем предупреждают нас наши сны. Более ясно, чем мы порой сами готовы признаться себе, они демонстрируют нам наши эмоциональные реакции и душевные раны. Парасомнии могут быть результатом травмы, но они же в состоянии помочь нам ее преодолеть. Демоны сна так много рассказывают нам о нас самих, что, возможно, пришло время к ним прислушаться.