В ту ночь Маша была рада Гаспару как никогда. Он лег на нее сверху и сжал в объятьях, полностью обездвиживая до тех пор, пока Маша не уснула. Это было совершенно необходимо, иначе она бы лезла на стены, царапала себя в кровь, вырвала бы все волосы на голове. Кажется, Маша бредила. Рассказывала что-то бессвязное, про кофейню «Круассан» в городе Б, про то, как хранила все эти годы секрет, что это Марта перед дискотекой в седьмом классе украла водку, а наказали Машу… Про то, что Марта ее сестра, а Джинггуо – брат, и все они – Черные Обезьяны. Гаспар много и горько плакал. Наверное, тогда Маша и поняла, что выйдет за него, потому что проснулась она, уже не имея никаких сомнений на этот счет.

Утром первым желанием было подойти к зеркалу. Маша сползла с кровати, не до конца ощущая руки и ноги, словно паралитик, неожиданно восстановивший способность ходить, или только-только отошедший от наркоза прооперированный. Она увидела себя так, как никогда прежде. Вдруг ощутила себя красивой. Четкие линии бровей, пухлые, но аккуратные губы, острые скулы, нежная линия подбородка. На Машином лице маской лежали черты Марты. Ее энергетическое поле.

– Его арестовали. – Гаспар прочел сообщение от кого-то в телефоне, взбивая свои смятые с одной стороны кудри.

Маша протянула ему руки для объятий. Наверное, ее должно радовать, что убийца Марты под стражей и не избежит правосудия, но в тот момент было все равно. Было так хорошо обнимать Гаспара. Ощущать себя живой. Родственной Марте. У Гаспара пиликнул телефон.

– Джинггуо просит номера отца и матери Марты.

– Да, конечно… То есть, номер отца, сейчас, конечно, отправлю, а Ангелины есть только домашний…

Следующие несколько дней прошли будто в бреду. Маша постоянно была чем-то занята, но при этом в ушах словно шипели, не переставая, телевизионные помехи, а перед глазами стекала стена мутной воды. По крайней мере, Андрей освободил Машу от всех запланированных мероприятий, пообещав, что работа в Париже останется за ней. Юля волей-неволей прикрыла.

Во-первых, пытались выйти на связь с матерью Марты. Отец, которому Джинггуо уже купил билет на начало января, вот уже несколько лет не общался с Ангелиной. Старый домашний Марты был отключен. В телефонной книжке чудом сохранился номер бабушки Марты, Марины. Но там никто не брал трубку. Был где-то адрес, улица Почтовая… Но письмо так быстро не дошло бы. Звонки одноклассникам и разговоры с их матерями тоже не увенчались успехом. Ангелину давно никто не видел. Вероятно, мать Марты уехала из города.

Помимо этого, Маша с Джинггуо, Гаспаром и Андре часами сидели в районной полиции. В отделении стояла елка, кое-как украшенная мишурой, пахло чем-то пряным, наверное глинтвейном, тут и там раздавался смех. Мигала синим и красным криво подвешенная под потолком гирлянда, из-за чего создавалась иллюзия, что к зданию постоянно подъезжают полицейские автомобили с задержанными. И они действительно иногда подъезжали, сопровождаемые сиреной, и тогда красные и синие блики на стенах становились чаще и ярче. На вызванных в участок подолгу не обращали внимания. Только пренебрежительно сообщали друг другу: «Это по поводу выпавшей с балкона русской модели». У Маши не было сил возмущаться.

Особых сложностей у следствия не возникло – все сходилось. Свидетельских показаний было более чем достаточно. Да и убийца не отпирался. Единственное, что выбивалось из общей картины и вызывало недоумение у детектива-марокканца, так это Машины показания о пожилом мужчине в котелке с седой бородой, который тоже был в тот вечер на месте преступления. Помимо нее никто не упоминал никакого старика, оказавшегося двадцать шестого декабря под злополучным балконом на проспекте Раймона Пуанкаре. Ни один из десятка добровольно заявившихся в полицию свидетелей под описание старика не подпадал.

Новый год встречали с семьей Гаспара. Чета Бонмартан была в курсе произошедшего. Все присутствовавшие на вечере обращались к Маше подчеркнуто учтиво, старались не слишком громко смеяться, чокались чуть тише обычного, не злословили об общих знакомых. Даже паркет поскрипывал, казалось, с извиняющейся интонацией. А Маше от этого только становилось хуже. Ко всем неясно закипавшим внутри чувствам отчего-то примешивался стыд. Хотелось, чтобы семья Бонмартан продолжала вести себя как ни в чем не бывало, чтобы смерть самого важного для Маши человека была только ее, а не на всеобщем обозрении. Но убийство Марты проступало повсюду, среди подарков под елкой, на разделочной доске с сырами «на десерт», в пузырьках шампанского.

Парижские таблоиды написали о скандальном преступлении. Проходя мимо газетных ларьков, Маша ускоряла шаг, почти переходя на бег. Какую фотографию Марты они выбрали, каким пошлым желтым заголовком припечатали самое большое горе, которое случилось в Машиной жизни? Она не хотела этого знать.

Восьмого января было выдано разрешение на захоронение, а девятого Маша с Гаспаром встречали отца в зоне прилета Шарль-де-Голль. Все в аэропорту казалось обыденным, тусклым, каким-то даже провинциальным. Мужчины и женщины, почему-то изможденные, тощие, толпились у залапанного прилавка Paul в ожидании своего кофе. Под потолком чирикали грязные, замусоленные птички, похожие на серых зимних воробьев, которыми кишел город Б. Откуда-то сильно тянуло сквозняком.

Все загадки прошлого были отгаданы. Но теперь словно погас свет далекого маяка, едва мерцавшего все эти годы, но все-таки указывавшего путь. Путь к Марте. Теперь же все погрузилось во мрак. Маше оставалось лишь надеяться, что однажды забрезжит новый луч, блик света на горизонте.

С отцом при встрече обменялись смущенными гримасами. Обнялись или нет, уже не вспомнить. Недоулыбки, сигнал бровями вверх – мол, все знаем, все понимаем. Мол, нужно обсудить, но еще не готовы.

Благодаря связям «белых русских» и деньгам Джинггуо удалось выбить участок на историческом русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа в двадцати четырех километрах от Парижа. Одиннадцатого января в районе Бийанкур Маша с Гаспаром и отцом погрузились в машину, арендованную Джинггуо, и поехали на юг. По автомобильным окнам стекали плотные желеобразные капли. I saw a friend that I once knew at a funeral… Джинггуо, подсоединившись к колонкам через Bluetooth, поставил на повтор какую-то мрачную песню. Хотелось сказать, чтобы он переключил, но не было сил. За все сорок минут пути никто в машине не произнес ни слова.

Православное кладбище в пригороде Парижа снаружи не производило угнетающего впечатления и даже казалось на удивление симпатичным. Белоснежное каменное ограждение, аккуратные скамеечки у главного входа, глянцевые стенды с картами, указатели на двух языках. Священник в модной дубленке поверх рясы радушно приветствовал собиравшихся и показывал направление к могиле, будто менеджер на празднике. Внутри кладбище имело далеко не такой приветливый вид, как снаружи. Большинство могил заросло мощными сорняками, многие надгробия и православные кресты покосились или упали ничком. Из-за обилия надписей на русском возникала иллюзия, что ты где-то на «Семнадцатом километре» за городом Б. Иногда ветер, гуляя среди памятников, насвистывал какую-то мелодию, как развеселившееся привидение.

У нужного участка уже толпилось изрядно народу. Несколько высоченных красоток, видимо моделей, какой-то дредастый парень, женщина средних лет в крупных круглых очках, солидный дорого одетый француз с волосами «соль с перцем»… У рябины, склонившей ветви под весом рыжих ягод, – enfant terrible. Серые глаза, капризный рот с пухлой нижней губой. Славик. Маша встретилась с ним взглядом, на лице одноклассника – подобие ухмылки. Он выглядит гораздо лучше, чем месяц назад в Москве. Круги под глазами стали не такими заметными, лицо разгладилось, на скулах даже проступил румянец.

Гаспар пожимает руки людям из комитета «Русское наследие», помогавшим с получением места. За их спинами – закрытый гроб с венком белых цветов. Неожиданно чьи-то сильные пальцы хватают и комкают рукав Машиного пальто так, что, кажется, шов на плече вот-вот треснет. Маша оборачивается и видит белое, будто бумага, лицо Любы. Подбородок дрожит, в тусклых глазах – ужас, отчаяние. Они обнимаются и неожиданно высокая, статная тетя кажется Маше очень маленькой, тонкой, хрупкой. Обхвати двумя руками – и переломишь пополам.

Когда священник начинает отпевание, Люба, все еще прячась во втором ряду, впивается в Машино пальто пуще прежнего, утыкается лицом ей между лопаток, бормочет, сгорбившись:

– Я не могу этого видеть, я не буду смотреть, моя Марточка, моя девочка, это неправда, это какая-то ошибка…

– Ничего-ничего, не смотри, не смотри… – шепчет Маша в ответ и чувствует, как перед глазами все начинает плыть из-за слез.

– Вы все лжете! – Тетя трясет Машу, повышает голос. – Этого не может быть!

Маша снова ловит на себе взгляд Славика. Его лицо искажено болью. Священник не обращает внимания на истерику, выпевает молитву. Тетя начинает оседать, наваливается всем весом. Маша недостаточно сильная, боится, что упадет. В этот момент к тете проталкивается отец. Он спешно подхватывает Любу под руки, дает ей платок.

– Гена, Геночка, дорогой…

Люба благодарно бросается в его объятия. Трясется в рыданиях у него на плече. Маша ей немного завидует. Наверное, когда тетя немного успокоится, ей станет легче.

В кафе George V на Елисейских – лишь малая часть тех, кто был на похоронах. Вокруг парочки туристов радостно щелкают своих улиток на серебристых подносах и «пилят селфи». Странный выбор места для поминок. Непонятно, чья это была идея. Гаспар все время подливает вина отцу и, видно, всячески пытается ему понравиться. Из-за колонны выглядывает Славик, подзывает Машу знаками.

– Слушай, я это, ненадолго, сама понимаешь, у нас встреча с адвокатом, мать ждет… Хотел выразить свои соболезнования. – За спиной Славика Елисейские Поля переливаются праздничными огоньками.

– Спасибо… Ты как сам? Я не представляю, каково это, когда… – У Маши не получается выговорить «когда отец убил человека».

– Ты знаешь, у меня такое странное ощущение… Что теперь все будет хорошо. И я точно буду чист. Сложно объяснить.

– Мне кажется, я понимаю.

Маша возвращается к своим. В это время в дальний угол ресторана вереницей стекаются официанты. Тот, что во главе, несет на вытянутых руках небольшой торт с искрящейся, как бенгальский огонь, свечой. Весь ресторан, кроме нескольких столов, за которыми сидят люди с похорон Марты, начинает хлопать в ладоши, подпевать:

– Joyeux anniversaire, joyeux anniversaire…

Люба находит на столе Машину ладонь, сжимает.

– Я думаю отменить свадьбу…

– Ты что? Зачем? Ни в коем случае! – Маша тянется через стол, чтобы дотронуться до ее плеча, чуть не переворачивает свой бокал.

– Теперь, без нее, мне уже ничего не хочется… – Так до конца и не высохшие глаза Любы снова наполняются влагой.

– Понимаю. Но она бы не хотела, чтобы ты отменила праздник. Жизнь так коротка. Никогда не знаешь…

– Да-да, конечно, – Люба вздыхает, судорожно отхлебывает воды, чтобы не разрыдаться. – Машенька, прости меня. Марта просила тебе не рассказывать о ней, сама не знаю почему. Я хотела… Но я дала слово и поэтому держала наше с ней общение в тайне.

– Не переживай. Теперь уже не к спеху. Главное я и так знаю. И не злюсь. Ты не виновата. Никто не виноват, – произнося эти слова, Маша чувствует, как становится чуть легче дышать. Она действительно не держит на тетю зла.

– Слушай, я понимаю, что, конечно, это глупая просьба… – тетя отгоняет взглядом официанта с обернутой в белое полотенце бутылкой, – и у тебя, наверное, куча дел, но, если я все же решусь отмечать свадьбу, может… Может, ты захочешь быть подружкой невесты?

– Ну конечно! Я с удовольствием!

Странный день, день похорон Марты. Отец и Джинггуо отсели за соседний столик, разговаривают голова к голове. Маша ловит обрывки их фраз.

– А ведь я тебя тогда, на похоронах Суня, узнал. Просто струсил.

Вилка и нож в руках отца подрагивают, будто барабанные палочки. Джинггуо тихо, загадочно улыбается.