Маше даже не пришло в голову вызвать лифт. Было немыслимо простоять на месте пусть и всего каких-то несколько секунд, ожидая, пока железная кабина со скрипом доползет до четвертого этажа. Она перелетала через ступени – одну, две, три разом, точно пытаясь оторваться от погони. Следом действительно кто-то бежал, но в тот момент было совершенно все равно, кто именно. Сколько может тянуться эта чертова лестница в преисподнюю, откуда в ней столько пролетов?! Да потому что во Франции есть нулевой этаж, тут четвертый – это фактически пятый. А вот на каком Марта этаже?
Внизу просторный зеркальный холл, фикусы в кадках. Завидев выход, Маша оступается, летит носом вперед. Момент почти невесомости – но вот кто-то крепко подхватывает под руку. Оборачивается. Полукитаец Джинггуо. Он кажется чужим, незнакомым, словно сошедшим с экрана телевизора, выдуманным. Совершенно посторонний человек. В отражении больших зеркал спрыгивают с последних ступеней, хватаясь за перила, Гаспар и Андре. Их лица искажены – ужасом, непониманием?
Маша вырывается из рук не давшего ей упасть Джинггуо. Оказавшись на улице, вдруг начинает задыхаться, будто выпала из самолета на высоте четырех тысяч метров. Но это всего лишь улица. Срочно сообразить, в какую сторону бежать. Думай, думай! Маша бормочет, точно заклинание: сто один, проспект Раймона Пуанкаре, сто один, проспект Раймона Пуанкаре… И почему она накануне поддалась Гаспару, не пошла искать Марту сразу же после прилета? А теперь, что будет теперь? Маша же изучала карту района, расположение улиц, углы и линии, ведущие к Марте… В сторону Триумфальной арки. Маша злится на мостовую, за то, что она такая жесткая, тяжелая, лежит неподвижно, а не катится под ногами, как дорожка в аэропорту, помогая приблизить нужный поворот. Пересекает аллею с голыми деревьями, тянущими черные скрюченные ветви к небу. Поближе к проезжей части.
– Может, прямо, прямо сейчас полицию вызовем? – кричит в спину Гаспар.
Даже если бы Маша хотела это сделать, не смогла бы. Она огибает плетущихся навстречу прохожих, старушек и стариков с собачками, или это они отлетают от нее в разные стороны? Какая разница.
– Excusez-moi, excusez-moi, – бормочет бегущий рядом Джинггуо, отбрасывая со лба густую черную челку.
Несмотря на холод, по спине ползет пот. Капли на щеках жгут кожу, будто кислота. Что это, слезы? Вдалеке подсвеченная желтыми огнями Триумфальная арка, которую Маша пытается держать взглядом как ориентир, начинает плыть, искажаться. Теперь уже это вовсе не арка, а «Бастилия» на улице Ленина в городе Б, жуткий долгострой, ныне – общественно-культурный центр.
– А как, как мы попадем в квар-тиру? Не выламывать же дверь? А в подъезд мы как про-о-никнем?
Зачем за нами увязался увалень Андре? В ушах Маши свистит ветер. Нужно бежать еще быстрее. Неожиданно ей кажется, что поворот на Пуанкаре остался позади. Ужас бездной разрастается под ребрами, горло словно порвано, заполняется кровью. Маша озирается, кашляет. Слева – темная улица с высокими тополями, оттуда доносится китайская речь. Мерещится – сверни туда, и окажешься в городе Б. «Город родной, весь в тополях, ты на Амуре стоишь… На берегу этой реки первую школу храни-и-ишь. Это любимый наш дом, в нем подружились навек с тобой!»
Длинные гудки.
– Messagerie Orange, bonjour. La personne que vous essayez de joindre n'est pas disponible… Veuillez laisser votre message après le bip…
Протяжный, противный сигнал автоответчика «Би-и-ип!» заставляет очнуться. Джинггуо пытается дозвониться до Марты, поставил телефон на громкую. Они уже на нужном перекрестке – надо перебежать дорогу направо. Все тяжело дышат. Светофор мигает зеленым. Маша бросается по переходу, наступая только на белые полосы зебры, будто это какая-то игра, будто под разметкой пропасть, бурлящая река с крокодилами. Сзади кто-то давит на клаксон, Андре изрыгает ругательство, какое от него нельзя было ожидать…
Еще одна аллея, еще один светофор, уже красный, но плевать, в этот момент Маша бессмертная, сделана из железа и бросится под машину, если нужно… Прочь с дороги все! Из-за угла по улице Ластери выползает, потряхивая громоздким брюхом и будто переваливаясь с колеса на колесо, мусоровоз. Перекрывает путь. Хочется швырнуть чем-то тяжелым в кабину водителя, лишь бы тот убирался поскорее. Пахнет чем-то тухлым и одновременно сладким: цветами или парфюмом…
Наконец грузовик трогается с места, испражняясь густым вонючим дымом из выхлопной трубы. Маша жмурится, набирает в легкие побольше воздуха, в один прыжок оказывается у сто первого дома. И видит ее.
Первое, что Маша испытывает в тот момент, – чистое счастье. Она видит свою Марту. Она нашла ее. Вот оно – самое важное, что должно было произойти, о чем она знала с самого утра. На балконе четвертого этажа, то есть французского третьего, Марту душит мужчина со вздувшимся, словно рыба-шар, лицом. Марта машет правой рукой, в которой зажат какой-то блестящий острый предмет. Она пытается попасть предметом мужчине в глаз, но тот уворачивается. Маша еще несколько мгновений ничего не осознает, только чувствует, как от вида Марты по телу разливается сладким медом блаженство. Марта перевешивается через балконные перила, прогибается, точно гимнастка. Мазнул в свете фонарей медный локон. Вырывается. Наконец блаженное оцепенение отпускает, и Маша кричит, кричит что есть мочи, и изодранное бегом горло рвется вконец, и вопль быстро переходит в беспомощное сипение.
В паре метров, прямо под балконом, стоит седобородый старик в котелке. Он расставляет руки, пытается поймать Марту. Неожиданно Маша видит его на площадке перед гимназией в городе Б. Линейка в честь первого сентября. Маша отдала Марте заколку-цветок. Это Светка должна была сорваться с плеча одиннадцатиклассника, но вниз с балкона четвертого этажа сто первого дома на проспекте Раймона Пуанкаре летит Марта. Седобородый старик все тянет руки, пытается поймать, но Марта просачивается насквозь.
По воспоминаниям, Марта упала на мостовую совершенно беззвучно. Это противоречит законам природы, но совершенно не удивляет. Марта была сгустком чистой энергии. Если верить школьным урокам физики, существует закон какого-то сохранения… В чем он там заключается, неважно, просто Марта, такой родной человек, не могла умереть. Энергетическое поле не исчезло бы от какого-то нелепого удара о мостовую. Атомы, электроны, протоны ее души должны были вылиться во что-то иное, как-то перераспределиться, принять новую форму…
Марта распростерта на мощенной булыжником дорожке, ведущей к подъезду. Раскинув руки, на спине, такая красивая в зеленом платье. Ей идет этот цвет. Голые ноги выгнуты под неестественными углами, и Маше хочется поправить их, чтобы подруге было удобнее, но она не решается. Почему-то рядом уже лежит цветок, розовая гвоздика с надломленным стеблем. Это ангелы принесли. Маша прижимается губами ко лбу Марты. Он еще теплый, но холодеет с каждой секундой. Из уголка ее рта тянется тонкая струйка крови. Локоны смяты, всклокочены, кровь, смешиваясь со снегом, образует на голове причудливое украшение, будто бант с китайского рынка или розовая мякоть арбуза.
Маша не плачет, не кричит. Сипит, хрипит, словно испуская дух или, быть может, наоборот, что-то вбирает. Распахнутые глаза Марты смотрят наверх, в звездное небо. Снежинки падают ей прямо на глазные яблоки. На лице – улыбка. Моргни, моргни, неудобно же! Полиция и скорая уже подъехали – соседка вызвала. Она слышала шум, ох уж эти русские, раньше в доме жили только приличные люди. Тявкающая белая болонка подбегает к Марте, лижет ее лицо, и белая шерсть на мордочке окрашивается багровым. Старушка в ужасе утягивает собачку за тонкий кожаный поводок.
Смерть наступила мгновенно, скажут потом врачи. Но они неправы. Какое-то время Марта еще была жива, они с Машей поговорили, и не было никого вокруг. Маша подложила Марте руку под голову, чтобы ей было не так жестко лежать на холодной мостовой. Марта сказала:
– Представляешь, я последние несколько недель все переживала, что так никогда никого и не любила в своей жизни.
– И что же? – Сердце Маши остановилось, сжалось, пропустило несколько тактов.
– А сейчас вот на балконе, когда уже понимала, что умру, вдруг всплыло перед глазами твое лицо… Так ясно, так отчетливо!
– Ну конечно, глупая, я же прибежала, я внизу была, кричала тебе. – Вокруг головы Марты все расползается багровая лужа, и Маша убирает с ее лба прядь.
– И вот я тебя увидела – и поняла, ну конечно, я любила. Я всегда любила тебя, сестра. И так хорошо сразу стало. Я поэтому улыбаюсь.
– Ну конечно, конечно, конечно, – повторяет Маша, а чьи-то руки уже поднимают ее с колен, тащат прочь.
Лицо Марты отдаляется, а Маше вдруг кажется, что она смотрится в зеркало. Точно на близнеца. А ведь она всегда была уверена, что Марта намного красивее… А теперь Маша видит, что это же она лежит на мостовой, в крови, и смаргивает нерастаявшие снежинки. На раскрытой ладони Марты – связка ключей. На связке брелок – черная обезьянка с умной, хитрой мордочкой из черной яшмы. Сверкает глазками-бриллиантиками, лапки прижаты к груди, хвостик загнут вопросительным знаком.