Если с утра что-то пошло не так, то и весь дальнейший день будет идти не по плану. Табло показывало ноль минут до следующего поезда уже минут пять. Люди на перроне с надеждой заглядывали в тоннель, надеясь увидеть приближающиеся огни, затем поворачивались обратно, пожимали плечами, обмениваясь бессловесными репликами с соседом: не едет? Не едет. Непонятно? Непонятно.
Москвичи в Париже по привычке называют ветки метро по цветам: желтая, фиолетовая, розовая. Французы же – исключительно по номерам: первая, четырнадцатая, седьмая. Хотя и в Москве вообще-то их нужно идентифицировать по названиям: Калужско-Рижская, Арбатско-Покровская, Таганско-Краснопресненская. Но кто же это выговорит, кроме диктора метро.
Маша всегда рассчитывает время на дорогу заранее, закладывая тридцать дополнительных минут на форс-мажор. Часть страховочного времени заняло оттирание размазанной по единственной белой рубашке туши. Тридцать минут на непредвиденные обстоятельства вот-вот выйдут.
Вместо направления поезда и количества минут на табло загорелась надпись: Arrêt de circulation. Кто-то недавно рассказал, что в период рождественских праздников в Европе происходит резкий скачок самоубийств, потому что на фоне праздничных украшений и реклам про «торжественный ужин с семьей» люди особенно остро чувствуют свое одиночество. Прорезавшийся через громкоговоритель женский голос объявил, предварительно откашлявшись: «На первой линии произошла авария. Движение поездов временно приостановлено». Вокруг французы отчетливо ругаются себе под нос: «Мерд!» – достают мобильные, чтобы куда-то позвонить, громко вздыхают и держатся за голову. Маша подхватывает сумку с толстой кипой материалов к переговорам и ноутбуком и быстро двигается к выходу. Сейчас ей нужно делать сознательное усилие, чтобы сохранять спокойствие. На уроках ОБЖ в школе на протяжении долгих лет Василий Витальевич вдалбливал ученикам первой гимназии: в любой экстремальной ситуации, будь то пожар, наводнение, землетрясение, первое правило – не паниковать. Интересно, откуда это знание берут французы, неторопливо покидающие платформу, ведь, кажется, уроки ОБЖ – эксклюзив стран СНГ.
В довесок ко всему утром по телевизору сообщали об очередных протестах. Уже на подходе к станции «Шарль-де-Голль – Этуаль» со стороны проспекта Карно Маша обратила внимание на какое-то нехорошее скапливание народа на Елисейских Полях, грозившее дальнейшими беспорядками и, что важнее, перекрытым движением и пробками. Поднимаясь практически бегом по эскалатору – Excusez-moi, excusez-moi, – Маша молится, чтобы демонстранты еще не успели перевозбудиться и все еще можно было вызвать «Убер» куда-нибудь недалеко от Арки.
Встреча должна проходить в одном из корпусов университета Сьянс По в Латинском квартале, выпускающем главную политическую элиту страны. Это на другом берегу, дальше Ситэ. Приложение «Убера» мигает кружком поиска, но заказ не проходит. Маша вспоминает, что раньше, еще до времен приложений, городские такси парковались на проспекте Клебер, и совершает марш-бросок туда, перебегая переходы бесконечных лучей проспектов и авеню, отходящих от Триумфальной арки.
Поразительно, но городская парковка такси действительно еще существует и на ней стоит автомобиль. В этот момент к машине быстрым шагом направляется девушка с копной волнистых каштановых волос с медным отливом. Маша лишь мельком на долю секунды видит ее профиль в крупных солнцезащитных очках, но что-то в ее походке, движении руки, захлопывающей дверь, в ее поджатых губах заставляет замереть на месте. Какая-то мысль, слабое воспоминание начинает формироваться в сознании, но прерывается вибрацией телефона: «Ты скоро?» Мимо проходят, оживленно споря, молодые люди со свернутыми плакатами, очевидно стягиваясь на протесты.
Наконец подъезжает еще одно такси, и Маша практически впрыгивает в него на ходу, называет адрес и просит: «Побыстрее, пожалуйста». Таксист не трогается с места, внимательно смотрит в зеркало заднего вида, видимо пытаясь понять, легко ли будет обсчитать молодую пассажирку. Ему около сорока, у него черные брови и темная щетина, в машине пахнет приторным освежителем воздуха. «Пожалуйста, я очень опаздываю». – «Сегодня будут большие протесты», – спокойно отвечает он, и Маша не знает, что на это сказать. Внимательно посмотрев в зеркало заднего вида еще несколько секунд, он трогается с места и начинает ловко выруливать переулками из шестнадцатого округа в сторону университета. Маша немного успокаивается и возвращается мыслями к девушке, севшей в такси перед ней. Наверное, просто обратила внимание, как обычно с легкой завистью посматривает на ухоженных и дорого одетых обитателей этой части Парижа. Интересно, что стало с человеком, который, вероятно, сбросился на пути желтой ветки где-то в районе «Порт-Майо». Обычно «авария на линии» означает именно это.
Такси подъезжает к главному корпусу университета на улице Сан-Гийом за пять минут до начала встречи. Таксист сдирает баснословные сорок евро, но у Маши нет времени спорить. Она влетает в главный холл университета, или «Ля Пениш», названный так в честь круглой лавочки, которая стоит по центру. Сзади кто-то хватает Машу за локоть: «Пропуск!» – «Я переводчик, на встречу с министром, я есть в списках, мадемуазель Данилова, пожалуйста». Рука отпускает, и Маша взлетает на третий этаж, благо она здесь уже переводила и знает, куда идти.
В будке для переводчиков за столом уже сидит напарница Юля, она аккуратно разложила бумаги и надела наушники. Коллега поворачивается к Маше, делает неодобрительную гримасу и говорит с нескрываемым удовольствием: «Тебя больше никогда не позовут на переговоры». – «Бога ради», – отвечает Маша, чтобы ее позлить, и начинает раскладывать свои распечатки на столе, подтягивая листки напарницы. «У тебя есть вода?» Юля неохотно достает из сумки и протягивает бутылку. Маша поспешно делает пару глотков и проверяет звук. «Ты начнешь первая? По двадцать?» Юля нетерпеливо фыркает: «Конечно, я первая, ты себя слышала? У тебя голос, как у прокуренной…»
Маша постепенно выравнивает дыхание и рассматривает ряды пиджаков за стеклом. Почему-то кажется, что девушка с авеню Клебер тоже должна быть в зале.
«Тебе сказали? После встречи мы должны присутствовать на приеме», – холодным тоном сообщает Юля, не отрывая взгляда от пока еще пустующей кафедры. Ее волосы мышиного цвета собраны в тугой хвост на затылке, лицо нездорового оттенка покрыто каким-то раздражением. Она счастлива, что будет присутствовать на приеме. Но для Маши это лишь значит, что сегодня ее рабочий день продлен на неопределенное время.
Наконец в зале становится тихо, как и всегда перед появлением высокопоставленных людей. Дверь слева от сцены открывается, и входит «тело», сопровождаемое двумя «пиджаками». Один из «пиджаков» подсовывает министру папку с докладом. Зал встает. Маша пробегается глазами по докладу, но «тело» все равно часто отступает от заранее заготовленной речи, листки становятся бесполезными, и приходится переводить с уха. По ощущениям, встреча длится примерно вечность, Маша с Юлей сменяют друг друга и выдыхают, когда выходят франкоговорящие.
После встречи на выходе из будки путь Маше преграждает Андрей, как и всегда, нанявший ее на эту работу: «Где ты была? Что мы говорили насчет опозданий? Кто будет твой звук проверять?»
Маша смотрит на Андрея с наигранно виноватым видом: «Первая линия… там авария… еще и эти протесты…» Он не может злиться на нее по-настоящему. Андрей – правительственный аппаратчик, ходит всегда в одном и том же костюме и до зеркального блеска вылизывает начальству зад. Наконец Андрей дает пройти: «Ровно в три, ровно в три и не минутой позже, поняла меня, ты должна быть в ресторане George V».
Отлично. Это значит, что на перекус максимум минут пятнадцать. Во время первой командировки шесть лет назад Маша думала, что есть перед приемом не нужно, ведь там либо будет фуршет, либо все сидят за столами и едят. Как выяснилось, едят все, кроме переводчиков, которые должны быть на низком старте, на случай если потребуется переводить, и, естественно, ни в коем случае не жевать.
Маша перехватывает сэндвич в студенческой столовой и бежит обратно до Елисейских Полей. В ресторане часть людей уже сидит перед тарелками, набитыми канапе. Маша находит свое место и ненадолго присаживается, пока ее «тело» еще не приехало.
За столом напротив – девушка с авеню Клебер, рядом с ней – какой-то отечный мужчина. На ней все еще темные очки, несмотря на то что фуршет проходит в помещении. Она поднимает руку к лицу и снимает их. Маша застывает со стаканом воды в руке. У девушки тонкий нос, карие глаза, кажется, что вокруг правого глаза и над бровью темнеет из-под тонального крема синяк. Волосы с медным отливом. Она смотрит на Машу в упор. Вокруг люди со скрежетом передвигают стулья, громко переговариваются, смеются, а Маша так и сидит неподвижно, с широко раскрытыми глазами, не отрывая взгляд от лица девушки с медными волосами. Слышится полицейская сирена, за стеклом за спиной у девушки с авеню Клебер ярко горят оранжевым пламенем сложенные на тротуаре транспаранты.
– Мария!
Андрей перекрывает обзор стола напротив и активно сигнализирует глазами вправо, вероятно, в ту сторону, куда прибыло назначенное Маше «тело». На совершенно не слушающихся ногах Маша поднимается со стула и автоматически ищет взглядом доверенного ей чиновника. Но затем резко оборачивается к столу напротив. Место девушки с авеню Клебер уже пусто, только искрится пузырьками нетронутый бокал шампанского на столе.