Как только Марта разместилась в «Сапсане», в вагон ввалилась большая шумная компания высоких гладколицых парней-подростков, шуршавших одинаковыми черными пуховиками. Ребята толкались, спорили, кто на каком месте поедет, швыряли на полки идентичные рюкзаки «Найк» – и как они потом разберут, где чей?

– Эу, пацаны, может, еще в KFC успеем сгонять? Мы ток через двадцать минут отъезжаем!

– Куприк, ну куда те жрать еще, завтракали же!

– Так нам ехать четыре часа, я ж с голодухи сдохну!

– Че, кто брал консольку?

Под куртками обнаружилась желто-белая форма. По внешнему виду и разговорам попутчиков невозможно было понять, чем именно они занимаются – волейбол, баскетбол, плавание… Видимо, они ехали на какие-то соревнования, сборы или, быть может, возвращались. Марта поерзала на сиденье. Команда по невесть какому спорту вызывала зудящее раздражение или, скорее… зависть. В окружении галдящих переростков Марта еще острее, чем обычно, ощутила свою изолированность от мира, неприкаянность… В Хэйхэ часто можно было наблюдать забавную картину: в условленный час, например в одиннадцать, сотрудники магазинов в униформах высыпают на площадку перед торговым центром. Жизнерадостная музыка льется, потрескивая, из дешевенькой колонки, и по команде «и, ар, сан!» все вскидывают руки, прыгают, поднимают колени, переваливаются с ноги на ногу. Незамысловатый танец длится не дольше пары минут, но все это время китайцы смеются, отпускают шуточки, особенно если кто-то вдруг перепутал движение. После, раскрасневшиеся и возбужденные, они обнимаются, подхватывают колонку и забегают один за другим обратно в здание, продолжать рабочий день. Тогда у Марты была Маша, и они посмеивались над коллективистскими наклонностями соседей через реку – в чем радость? Школьников первой гимназии невозможно было заставить носить форму, эта инициатива с треском проваливалась каждый год. И уж тем более, даже под страхом смерти, они не стали бы разучивать какой-то идиотский общий танец.

А теперь Марте жгуче хотелось оказаться частью команды, занявшей почти все сиденья в вагоне. Чтобы ей тоже выдали желтую толстовку и белые, с черными лампасами спортивные штаны. Обменяться с кем-нибудь по ошибке рюкзаком, вместе поливать грязью команду соперников.

– Ой, извините.

Один из подростков, пытаясь пристроить черный пуховик на крючок за спиной Марты, уронил одежду ей на голову. Товарищи отреагировали заливистым, беззлобным ржанием и улюлюканьем.

Питер оказался совсем не похож на Москву. Величественные, обильно украшенные скульптурами, колоннами и лепниной здания проплывали за окном такси, почти не перемежаясь ничем современным. От красоты захватывало дух. Из магнитолы водителя лился какой-то шансон, который на удивление не напрягал. В кармане пальто коротко завибрировал телефон.

«Ну как, добралась? Кристоф будет ожидать в лобби в 14:30, дресс-код – вечерний».

«Ок. Как я его узнаю?»

«Не переживай, он же видел твое портфолио, сам подойдет».

Марта поморщилась. Она до сих пор не понимала, зачем на все это подписалась, и не сбежать ли ей.

Вход в гостиницу Four Seasons охраняли два льва, разинувшие пасть и поднявшие правую лапу. Проворный, похожий на ящерку в своем длинном зеленом пальто, портье услужливо распахнул дверцу облезлого «киа рио», на котором Марта доехала от вокзала. Униформа работника гостиницы, отороченная натуральным черным мехом, явно стоила дороже всего, надетого на Марте и привезенного ею в небольшом потертом рюкзаке. Грузный молчаливый таксист-кавказец, сунув две сторублевые купюры за пазуху, с недоверием поглядывал на девушку, будто ожидая, что та сейчас скажет, мол, ошиблась адресом и надо ехать куда-то дальше, на окраину. Но Марта гордо прошествовала по ступенькам исторического особняка, стараясь не думать о том, каким позорным смотрится ее рюкзак в руках услужливого портье. Таксист громко фыркнул и запрыгнул в свой немытый автомобиль.

Отделанное мрамором лобби отеля с высоченными расписанными потолками сразу навевало мысль о балах, о чем-то таком из первой главы «Войны и мира». Впереди открывалась широкая парадная лестница, украшенная замысловатыми медными канделябрами. В центре зала красовался стеклянный стол с таким количеством живых роз, хризантем и гладиолусов, что создавалось впечатление, будто на первом этаже отеля располагался полноценный цветочный магазин.

– Добро пожаловать в «Фор Сизонс Лайон Пэлас»!

Сверкнувшая винирами блондинка, которая и сама могла бы быть моделью, либо не замечала неуместность Марты, либо профессионально скрывала свое удивление.

– Ваш паспорт, пожалуйста.

Марта неохотно протянула ей документ, почему-то представив, как сотрудница отеля перепишет ее данные, чтобы сообщить в милицию, и сотрудники правоохранительных органов нагрянут в номер, дабы арестовать самозванку и выслать ее обратно на Дальний Восток. Но ничего такого, конечно, не произойдет, ведь ее пребывание в гостинице оплачено клиентом и, стало быть, Марта находится здесь на вполне законных основаниях.

– У вас забронирован и оплачен номер категории премиум на одну ночь с раздельными кроватями, с видом на Вознесенский переулок. Не желаете ли сделать апгрейд на номер с окнами, выходящими на Исаакиевский собор?

– Э-м, нет, спасибо большое.

– Хорошо. У вас будет комната триста шестьдесят девять, пройдемте, я покажу. Ваш багаж доставят в номер.

Марта проследовала за грациозной блондинкой к лифтам.

Номер был, кажется, больше, чем вся квартира матери в городе Б. Чего стоила одна только ванная, разделенная на три зоны. Получив свои скромные пожитки от портье, чей скошенный подбородок удивительным образом только добавлял ему аристократизма, Марта осталась в своем премиуме одна.

Проводя пальцами по изображающей антиквариат, но все же новенькой мебели, Марта вдруг вспомнила фильм «Красотка» с Джулией Робертс, часто мелькавший по телевизору в детстве. Некоторая схожесть положения забавляла: у нее, как и у героини классического голливудского ромкома, на вечер была запланирована опера. Кажется, ту девушку звали Вивиан. Марта представила, что от переизбытка чувств расплачется во время представления, прямо как в фильме, чтобы порадовать клиента, и рассмеялась.

До встречи с Кристофом оставалось полчаса. Марта приняла душ и быстро привела себя в порядок после дороги. Отражением в зеркале она осталась довольна, несмотря на почти бессонную ночь: простое черное платье-футляр открывало рельефные руки и длинные ноги в плотных черных колготках. Волосы Марта собрала в небрежный пучок на затылке, в ушах поблескивали дешевые китайские фианитики, казавшиеся из-за благородной обстановки роскошными бриллиантами. Пиликнула эсэмэска. Незнакомый иностранный номер, сообщение на французском, со всеми аксанграв и аксантэгю.

«Марта, добрый день. Это Кристоф. Не заглянете ко мне ненадолго в 202-й? Мне нужна ваша помощь».

Сердце застучало где-то в горле. Помощь? Что-то случилось? А если это проверка – готова ли она пойти к нему в номер? А что, если он накинется на нее там, изнасилует? Стены толстенные, не докричишься. Как он вообще выглядит? Марта сделала глубокий вдох, взяла пальто, расшитую бисером вечернюю сумочку с китайского рынка и, стараясь не терять самообладания, направилась к лифтам.

Спустившись на второй этаж, Марта помешкала. Каблуки лодочек вязли в пушистом нежно-голубом ковролине. Зимой его, наверное, намывают с шампунем каждую ночь. Может, ну его, бросить все, сбежать? И пусть Брэд и Илона придут в ярость, выгонят ее из агентства, заставят возместить стоимость проживания и билетов на поезд. Марта встретилась взглядом со своим отражением в настенном зеркале. Напуганные, круглые глаза, губы скручены в узелок. Что-то в выражении лица напомнило о Маше.

Да что сможет ей сделать этот наверняка пожилой, хилый французишка? Если что, она его по голове чем-нибудь огреет, делов-то. Марта коротко трижды постучала в дверь с золочеными цифрами «202».

– Ouverte!

Марта нажала на ручку и оказалась в номере еще просторнее ее собственного.

– Bonjour?

У распахнутой двери в ванную, обратная сторона которой была зеркальной, мужчина среднего роста прикладывал к горлу темный галстук, забавно вытянув губы трубочкой и почти касаясь ими кончика носа. Должно быть, это и был Кристоф. Он разочарованно помотал головой и бросил галстук на стул, на спинке которого висело еще несколько цветных шелковых полосок.

– Никак не могу определиться – галстук или бабочка? В прошлый раз надел бабочку, и, кажется, на меня все смотрели как на идиота!

Кристоф улыбнулся теплой, почти извиняющейся улыбкой – и в комнате сразу как будто стало немного уютнее. Марта сбросила туфли и подошла к хозяину номера.

– Ничего не смыслю в оперном дресс-коде. Но бабочка, возможно, и правда перебор. Наденьте галстук.

Кристоф глянул одобрительно. Его загорелое лицо оттенялось подернутыми сединой висками.

– Быстрый, деловой подход! Вот это я понимаю! Какой цвет берем?

Из колонок доносилась негромкая классическая музыка. Марта оглядела Кристофа с ног до головы – черный костюм с иголочки, крепко сидящий на поджарой фигуре, сверкающая белизной рубашка. Нужен какой-то яркий акцент, но, пожалуй, не слишком кричащий. Закусив губу, Марта повнимательнее изучила внушительную коллекцию галстуков и указала на матовый, цвета бургунди.

– Превосходный выбор!

Француз задрал подбородок, как будто обнажая шею для бритья, и Марта не сразу сообразила, что от нее требуется.

– Я… я не умею.

Кристоф снова обезоруживающе улыбнулся. Он необъяснимым образом вызывал доверие.

– Это несложно, давай научу.

Марта подала ему бордовую полоску приятной на ощупь ткани.

– Делаешь петлю, потом оборачиваешь, вот так, поддеваешь, просовываешь…

Кристоф поправлял движения Марты своей рукой. Ладонь у него была мягкая, теплая и в то же время как будто слегка стянутая возрастом. От него пахло свежим, древесным одеколоном с нотками жасмина и еще чем-то неуловимым, возможно сигарами. По красноватой шее двигался вверх-вниз кадык. Марта поняла, что у нее трясутся руки.

– Извините, я волнуюсь.

– Вот так, прекрасно. Да я и сам что-то волнуюсь. – Кристоф потупил серые глаза, будто смущенный школьник. – Но от волнения есть прекрасное лекарство!

Он кивком указал в сторону дивана, возле которого возвышалось на тонкой ножке запотевшее, точно покрытое слезами, серебристое ведерко со льдом, охлаждавшим откупоренную бутылку шампанского. На столике рядом уже стояло два наполненных бокала. Марта сделала аккуратный глоток и с удовольствием зажмурилась.

– Лучшее шампанское, что я пробовала в жизни.

Кристоф одобрительно кивнул, застегивая сверкнувшие бриллиантами запонки.

– Строго говоря, это креман, но креман отличный. Не буду занудствовать. У вас великолепный французский, где вы его учили?

Марта осторожно присела на низкий диванчик, обитый переливающимся, точно сахарная присыпка на пончике, бархатом. Интересно, что бы подумала мать, если бы увидела Марту в такой обстановке. Да, за такого мужчину Ангелина убила бы.

– В школе…

Отчего-то Марте не хотелось пускаться в рассказы о детстве, о городе Б… Можно же сделать вид, что у нее нет прошлого, что она материализовалась среди дорогих интерьеров, будто из воздуха, словно ожила одна из псевдоантичных статуй из главного холла.

– В этом отеле прекрасная косметика. – Марта неловко перевела тему. – Я планирую собрать все флакончики к себе в общежитие и растягивать их на год, разбавляя водой! – Она постаралась максимально непринужденно рассмеяться, закидывая ногу на ногу.

Кристоф неожиданно сделался серьезным.

– Aqua Di Parma, да, у них приятные ароматы. – Француз водил пальцем по краю хрустального бокала, явно не решаясь что-то сказать. – Послушайте. Во-первых, вы прекрасно выглядите. Подождите, не перебивайте. Во-вторых, для меня такой arrangement в новинку, это все Брэд… – Кристоф присел на диван на почтительном расстоянии от Марты. – Говорит, мол, зачем проводить день в одиночестве, накануне Нового года, в Северной столице, что есть франкоговорящая девушка, и переводить может, и компанию составит… Но знайте, вы мне совершенно ничего не должны, и, если в какой-то момент вам станет скучно с таким стариком, как я, можете уйти, а я ничего не расскажу вашему агентству, вам заплатят согласно договоренности… Просто мне противна мысль, что кому-то придется проводить со мной время, пересиливая себя…

– Что вы! – Тепло от шампанского уже разлилось по телу Марты. Казалось, француз и вправду переживает сильнее, чем она. – За меня не волнуйтесь, я, если что, умею за себя постоять.

Марта вспомнила, как планировала огреть клиента агентства «Виват» по голове чем-нибудь тяжелым в случае приставаний, и эта мысль теперь показалась ей абсурдной. Она опустошила бокал. Кристоф потянулся к ведерку, чтобы подлить ей еще.

– Вот и чудесно. Что ж, с делами на сегодня покончено, теперь нам нужно ехать, а то опоздаем на ланч!

Шампанское в тот день лилось рекой. Они пили брют в длинном темном салоне арендованного «мерседеса», подсвеченном фиолетовым, в ресторане, где стол сервировали антикварным серебром, и даже в Эрмитаже им было позволено, в рамках некоей вип-программы, прогуливаться с бокалами по длинным глухим коридорам.

Кристоф с любовью рассказывал про своих детей: старшая дочь, Софи, учится в Сьянс По, отказывается брать у отца деньги и состоит в студенческой организации «Коммюнист де Ля Пениш».

– У нее это пройдет. Она вообще-то очень умная девочка, и со временем, думаю, займет управляющую должность в моей компании. Но, как говорится, кто в молодости не был революционером – у того нет сердца, кто в зрелости не стал консерватором – у того нет ума.

Младший сын, Анри, одержим гонками и должен вот-вот подписать контракт с «Формулой-1».

– Моя первая жена была страшно зла на то, что я спонсировал команду сына, поощряя тем самым его интерес к опасному спорту. Но уверен, с моими деньгами или без них, Анри нашел бы возможность гонять. Он самый бесстрашный человек из всех, кого я знаю. Вот уж кто точно стоял бы с французским флагом на баррикадах, если бы возникла такая ситуация.

Марте хотелось, чтобы о ней тоже кто-то говорил с таким же трепетом, с каким Кристоф рассказывал о своих детях.

Глава модного дома был перед Мартой будто на раскрытой ладони – его последняя жена, с которой они все еще формально состояли в браке, сбежала к молодому дизайнеру «Имаже», хотя про него вообще-то все думали, что он гей, – они сейчас катаются на лыжах в Куршевеле за счет Кристофа. Все эти истории были словно из книг Франсуазы Саган и совсем не походили на прежнюю жизнь Марты в городе Б. Она была рада затесаться в это повествование в качестве эпизодического персонажа. Казалось, Кристоф и мухи в своей жизни не обидел – даже про сбежавшую молодую жену говорил, что сам виноват, мол, это ему воздаяние за то, что ушел от предыдущей жены, слабой здоровьем.

К тому моменту, когда они подъехали к Мариинке, в Марте уже растворилось по крайней мере пять бокалов шампанского, и ее словно окутывало теплое одеяло. И Кристоф был так мил и любезен со всеми – с шоферами, официантами, сотрудницами Эрмитажа, и все были так вежливы в ответ, поздравляли с наступающим Новым годом, осыпали пожеланиями… Впервые за долгие годы Марта ощущала волшебство предпраздничных дней.

Проходя к третьему ряду партера, Марта машинально взяла Кристофа под руку. Рядом с ним все ощущалось правильным – музеи, театры, падающий на покрытую бугристым льдом Неву искрящийся снег, и даже маленькая дешевая сумочка Марты, расшитая бисером. Хотелось, чтобы этот день никогда не заканчивался.

В оркестровой яме вступили, по сигналу дирижера, струнные. Поднялся занавес. На сцене сидели и стояли десятка три артистов в пестрых индийских одеждах. Танцоры с голыми торсами начали причудливый танец. На авансцену вышел и запел глубоким баритоном индийский жрец, одетый в белое.

– Никаланта призывает к мести англичанину, опозорившему храм…

Кристоф тихонько нашептывал Марте либретто французской оперы «Лакме». То, что происходило на сцене, украшенной буйной южной растительностью и экзотическими статуями, казалось настоящей сказкой. Чистый, звенящий колокольчиком голос дочери Никаланты, Лакме, будто укачивал Марту, убаюкивал… Уже сквозь дрему она узнала мелодию, разлетевшуюся по всем рекламам и киношным саундтрекам. Мерещилось, что Марта и вправду очутилась в жаркой Индии конца девятнадцатого века: жужжат какие-то насекомые, благоухает жасмин, она – дочь брамина, на ней пестрое сари… Марта очнулась от плеска аплодисментов, ощущая липкое пятно слюны под правой щекой на ткани пиджака Кристофа.

– О господи, простите, пожалуйста! Я сегодня не выспалась…

Марта подскочила и принялась ладонью вытирать шелковистое плечо Кристофа. Костюм француза пах жасмином, крупные белые цветки которого снились Марте только что. Какое позорище! Да уж, она точно не «Красотка»… Кристоф рассмеялся.

– Ну что вы так переживаете, вздремнуть на опере, в тепле, после морозной улицы и шампанского – святое дело!

– Я, я сейчас выпью кофе в буфете и ко второму акту буду как новенькая, простите, мне так стыдно… – Марта суматошно поправила прическу и дернула сумочку с подлокотника, отрывая хлипкую ручку, прыснувшую стеклярусом под ноги. Она принялась сгребать мелкие мерцающие крупинки туфлей под сиденье, надеясь, что Кристоф не заметит.

– Нет-нет, я не стану вас мучить вторым и третьим актом, за меня не волнуйтесь, я слушал эту оперу пять раз, и это, честно скажу, не самая сильная постановка…

Марта сокрушалась, что все испортила, но Кристоф не выглядел расстроенным. У машины их ожидал верный водитель с лицом голливудского актера, чем-то напоминавший Любиного Глеба. Как будто их всех на одной фабрике производят.

– Можем просто поужинать в баре отеля, – предложил Кристоф, распахивая перед Мартой автомобильную дверцу раньше, чем подоспел водитель.

– Почему бы и нет. – Марта прижимала к груди свой раненый клатч и оставляла за собой на снегу тонкую драгоценную дорожку из бисера, будто Золотая антилопа из мультика.