Любовь Великодная взглянула на наручные часы «Омега» и в очередной раз залюбовалась переливающимся на свету бриллиантовым обрамлением циферблата. Шестьдесят четыре камня, которым даже полагался отдельный сертификат. Часы – подарок самой себе на первый партнерский бонус. Стрелки показывали семь тридцать. Люба почти никогда и никуда не приезжает заранее. Пунктуальность в Москве – признак человека неуспешного и невостребованного. Люба ювелирно рассчитывает опоздание минут на пять-десять. Фраза «Извините, предыдущая встреча затянулась» идеально задает тон переговорам и добавляет авторитета.

Но в этот раз ей нужно гарантированно не упустить прилетавшую на потрепанном дальнемагистральном «боинге» девушку, ведь та не была предупреждена о встрече. Поэтому в Домодедово Люба приехала с запасом в полчаса.

В правом крыле аэропорта было многолюдно: встречающие ругались себе под нос, всматривались в мобильники, о чем-то переговаривались, нервно вышагивали взад-вперед. Табло прилета пестрело красными полосами: в Подмосковье горели торфяники, и из-за плотного смога, накрывшего столицу, многие рейсы были отменены или задержаны. Но борт из города Б сел точно по расписанию. Возможно, у него просто не было достаточно топлива, чтобы кружить над Домодедово или свернуть с маршрута и долететь до запасного аэродрома.

Прошлым летом они с Машей стояли в этой же зоне, только тогда Люба не знала, что встречать они должны были Марту.

Перед этим, в апреле, Люба засиделась в офисе допоздна. Вообще-то в тот день особенной надобности задерживаться на работе не было, как и в последние несколько недель. Получив долгожданное повышение до партнерства, она наконец начала делегировать «драфтинг руками» младшим сотрудникам, из-за чего в ее жизни вдруг образовалось некоторое свободное время. Это Любе не нравилось. Пустые часы отчего-то ощущались будто тяжелая сумка, набитая документами, которые таскаешь весь день, а они тебе в итоге не пригождаются. Мысль о незанятом вечере или выходном дне разрасталась в груди темной дырой. Поэтому вместо того, чтобы с досадой придумывать, что бы поделать дома, Люба предпочитала сидеть в своем кабинете с панорамными окнами на огни ночной Москвы. Сейчас она чистила входящие, педантично раскладывая имейлы и документы по папкам и подпапкам в системе.

Вдруг ожил мобильный. Вот бывает же такое, что телефон звонит как-то особенно настойчиво и понимаешь: что-то случилось. Хотя рингтон тот же самый, что звучал уже раз двадцать в течение дня. Люба с указательным, застывшим на клавише мышки, подключила наушники к айфону и нажала «ответить».

– Алло?

– Алло, Люба, привет! Не узнала? Я тут это, кхм…

Мужчина глухо закашлялся, будто только что бежал за отходящим от остановки автобусом и не догнал.

– Слушаю. Кто это?

– Люб, ну это я, Генка Данилов!

Внезапно Люба поняла, что рада звонку от мужа сестры. Генка всегда казался ей каким-то родным и понятным, более близким, чем кровные родственники. Генкину предприимчивую энергию Люба ощущала и в себе тоже. Не прошла даром и давняя встреча возле Белого дома на второй день путча, когда Генка попытался подсадить студентку Любу на танк, но залезть на каблуках не получилось. К тому же Генка – отец замечательной девочки Марты.

– Я тут проездом в Москве, по делам… – Голос Генки звучал как-то незнакомо. – Думал, может, увидимся?

Условились через полчаса встретиться в ресторане недалеко от офиса. Менеджер, кавказец, косящий под итальянца, натянуто улыбаясь, проводил Любу к столику у окна. Несмотря на то что Люба неизменно посещала это заведение вот уже много лет, кавказец не становился дружелюбнее. Люба всякий раз отмечала, что в сфере обслуживания масса профнепригодных кадров. Недавно у них в этом ресторане даже проходил небольшой корпоратив. Все остальные партнеры в фирме были мужчинами, и все как один – женаты и с детьми. Разговор за столом вращался вокруг детских садиков, школ, секций, репетиторов и отелей с хорошей анимацией. Люба с нарастающим раздражением ковыряла вилкой свой крабовый салат, ощущая абсолютно несправедливую неполноценность на фоне своих укомплектованных семьей коллег мужского пола. Не то чтобы ей остро хотелось детей или мужа, просто неспособность поддержать разговор делала ее в собственных глазах какой-то ущербной. Как будто Люба скрывает какой-то тайный изъян. Она развлекала себя, фантазируя, как расскажет жене Волгина про то, что ее супруг запирается в переговорке с вечерней ассистенткой, когда думает, что все ушли. Как нашепчет на ухо благоверной партнера судебной практики Трушина: весь офис в курсе, что он возил в командировку в Новосибирск некую Люсю. Это потом по отчетам из отеля видно было, которые он в бухгалтерию предоставлял. У многих из ее семейных партнеров-коллег имелись любовницы, и все им как-то сходило с рук.

– Привет!

Генка прибежал с пятиминутным опозданием. Он улыбался неестественно, точно держал что-то во рту. Люба приподнялась и потянулась приобнять мужа сестры.

– Отлично выглядишь!

Люба сказала это автоматически, хотя вообще-то так не думала.

– Да куда там…

Усаживаясь, Генка расстегнул верхнюю пуговицу слишком мешковатого, будто от старшего брата, пиджака. Нижние оставил застегнутыми, как часто делают провинциалы, и остался сидеть будто в коробке.

– Ну, рассказывай, что привело тебя в Москву?

Люба говорила словно не своим, неестественно-радостным голосом, старалась взбодрить какого-то резко осунувшегося, серого Генку.

– Сейчас, только закажу чего-нибудь, а то весь день не жрал… Извини, то есть не ел. Мотался по Москве, общался с поставщиками… Желудок в узел завязался уже.

Только теперь Люба поняла, что смутило ее в Генкиной улыбке – он поставил себе виниры, причем какие-то не самые удачные. Слишком крупные, ровные и белые зубы смотрелись диковато на усталом небритом лице. Будто большой праздничный бант на старой коробке из-под обуви.

– А-а, зубы заметила? – Генкин смех напомнил о нем прежнем. – Это я специально поставил, чтобы солиднее для московских партнеров выглядеть.

В Москву Генка приехал общаться с «Самсунгом», «Бошем», «Элджи» и прочими, просить для «Технорая» эксклюзив на регион. Не так давно он узнал, что в город Б будет заходить «М.Видео». Сеть Генкиных магазинов и так не очень хорошо себя чувствовала в последнее время, ну а уж такой гигант в конкурентах их точно похоронит. «Технорай» не сможет тягаться с их логистикой, акциями и ценами. С каждым словом Генки Люба с грустью осознавала, что никакого эксклюзива московские дистрибьюторы ему не дадут – слишком потертый, слишком нуждающийся у него вид. А потом вдруг Генка махнул рукой и как-то повеселел, будто вспомнил о хорошем.

– А знаешь… – Генка откусил от пиццы и задышал, пытаясь остудить во рту горячее, – иногда мне кажется, что я не очень-то и хочу спасать «Технорай».

– У тебя другие планы? – Люба приподняла тонко выщипанные брови.

– Начну издалека. – Генка задумчиво посмотрел куда-то за плечо Любы. – Иногда я думаю, что надо было тогда оставить Ларису в Москве. Я тоже, конечно, по молодости, по дурости дров наломал, но и она уже с тех пор мне сполна отплатила.

Люба думала, что будет рада краху семейной жизни сестры, но отчего-то от рассказа Генки стало тоскливо.

– Она одержима этим московским режиссером, – Генка криво усмехнулся, – собирает программки его спектаклей и хранит в ящике под кроватью, думает, я не знаю. Проводить вечера дома я не очень люблю. Взял себе привычку долго гулять перед сном, по набережной туда-сюда шастаю.

Генкин рассказ воскресил в воображении Любы ночной город Б. Вот Генка смотрит на другой берег Амура, на огни Китая. Постепенно начинает казаться, будто красные и желтые всполохи лампочек подсветки посылают какой-то сигнал. А еще будто там кто-то стоит, изредка поднимает руку и машет. Не то приветствует, не то подзывает.

Генка сделал паузу, и Любе показалось, что он чего-то недоговаривает. Что муж сестры, глядя через узкую грязную речку Амур, представляет кого-то конкретного. Гена встрепенулся, закинул помидорку черри в рот и возобновил рассказ.

– Догуливаю я обычно аж до Машкиной гимназии, мимо педа. Как-то раз было – кругом вообще никого, потому что достаточно поздно, плюс морозы ударили жуткие. Ну, моим прогулкам это не помеха! Термобелье, лицо шарфом обмотал, ресницы, капюшон, воротник куртки – все в инее…

Люба вспомнила, как на морозе громко скрипит под ногами твердый, будто накрахмаленный, снег. Вместе с Генкой явственно увидела – пожилой мужчина в каких-то лохмотьях, опершись на ограждение, смотрит на Китай. Конечно, ему холодно, но он абсолютно неподвижен – не кутается, не перетаптывается. И вдруг он обернулся и посмотрел Генке в глаза. Лицо его стало хорошо различимо в желтоватом свете фонаря. Вокруг вьется ореол искрящихся крошечных снежинок, точно блестки парят в воздухе. Из-под шапки волосы невнятно-серого цвета, слипшиеся сосульками, а вот борода снежно-белая и как будто очень ухоженная, почти до пояса доходит. Глаза искрятся отблесками огней Хэйхэ, улыбка такая искренняя, открытая, а зубы хорошие, не как у бездомных. И тут Генку прошибло, аж мурашки по позвоночнику пробежали. То был его научник, Григорий Витальевич, который от сердечного приступа умер много лет назад!

Почему-то эта история не повергла Любу в шок. В городе Б и правда могло произойти всякое. Она и сама, кажется, видела Григория Витальевича: ночь, скамейка на набережной, ученая беседа… Генка комкал льняную салфетку в кулаке.

– Думаю: сейчас вот обнимемся и Григорий Витальевич скажет, что вовсе не умирал, а просто уехал, допустим, к давнишнему другу-профессору в Пекин. Жил там, писал научные труды. Я так обрадовался! Мне ведь и поговорить-то не с кем… Но как только я приблизился, старик вдруг развернулся и быстро зашагал прочь. Прям растворился в темноте, куда не добивали фонари. Я бросился было следом, но там совсем плохо с освещением… Пробежал шагов десять и понял, что Григорий Витальевич словно растаял в воздухе, нет его нигде. Так до конца и не знаю, что же это было. И тогда же осознал, как я скучаю по старику.

Дальше Генка сумбурно рассуждал про особые знаки, которые посылает судьба. Мол, не зря пришел к нему научник. Надо писать диссертацию, возвращаться в институт…

Тут кавказец-итальянец со слащавой улыбочкой сообщил, что ресторан, к сожалению, скоро закрывается. Люба никогда не удостаивалась такой улыбки. Гена не без труда уговорил Любу согласиться на то, что он закроет счет.

– У меня есть к тебе просьба. Даже не знаю, как начать. Ты не обязана соглашаться. – Генка разлил по чашкам остатки зеленого чая. – Машка моя заканчивает в этом году десятый класс. Она чуткая, добрая, умная девчонка. Совершенно не похожа на свою мать. – На этих словах Люба торжествующе усмехнулась. – Прекрасно учится, поступать будет, конечно, в Москву. Атмосфера у нас дома нездоровая, мы с Ларисой на грани развода, плюс бизнесу в ближайшее время придет полная жопа… Да и готовиться к поступлению лучше поближе к хорошим вузам… Я мог бы еще, конечно, снять ей квартирку, но, если по правде, деньги-то я уже считаю. К тому же все-таки она мелкая еще совсем. Мне было бы спокойнее, если бы она пожила у тебя. А еще ты станешь для нее таким вдохновляющим примером. Пусть видит, как надо учиться и работать.

Любе последние фразы Генки польстили. Да и в целом идея временно подселить к себе племянницу не вызвала у нее отвращения. Люба смутно представила себя эдакой аристократкой, которая берет на воспитание бедную дальнюю родственницу, что-то такое из русских классиков. Она сможет упомянуть про это в офисе, и столь благородный жест автоматически сделает ее в глазах окружающих менее холодной и странной. Все точно считают ее каким-то андроидом, хоть и не говорят такого открыто. Люба пообещала Генке подумать и просила передать девчонке, чтобы та позвонила ей напрямую.

В воскресенье Люба осматривала пальму сорта «ховея», которую купила месяца полтора назад, чтобы как-то оживить гостиную. Листья иссохли, тонкий ствол покосился, как будто растение намеревалось прилечь и вздремнуть. Как Люба умудрилась угробить это драное дерево за столь короткий срок?

Тут зазвонил телефон.

– Алло? Тетя Люба? Это Маша.

Чертова пальма обошлась почти в тридцать тысяч рублей. Наверняка Любе подсунули больное, загнивающее растение уже в магазине.

– Да-да, слушаю, ждала твоего звонка.

– Отлично! Тетя Люба, спасибо вам огромное, папа сказал, что вы разрешили пожить у вас в Москве…

Люба наморщила нос. Во-первых, она еще ничего окончательно не разрешила. Во-вторых, Маша тараторит неразборчиво, сильно нервничает, глотает слова. Это раздражает.

– Еще я хотела спросить, можно мы, пожалуйста-пожалуйста, приедем вместе с моей лучшей подружкой? Мы можем даже спать на одной кровати, будем очень тихо и аккуратно себя вести. Мы просто все-все всегда делаем вместе, она тоже хочет поступать в Москву, уверена, она вам понравится!

Может, в почве завелись какие-то паразиты? Люба внимательно изучала грунт у основания ствола. С одной стороны, дополнительный человек, пусть и в такой просторной, с двумя ванными комнатами квартире, станет неудобством. С другой же – не надо будет переживать, что она не найдет с Машей общий язык, не придется вести вымученные разговоры за ужином. Это как заводят вторую собаку, чтобы она развлекала первую, пока хозяева на работе. Ведь собаки именно от стресса, вызванного одиночеством, сгрызают мебель и портят обувь. В общем, две девчонки – в какой-то мере даже лучше, как будто бы меньше ответственности, чем когда весь фокус на одной. Будут следить за тем, чтобы новая пальма не сдохла. К тому же Любе реально хотелось выручить Генку.

– Ну ладно. Приезжайте с подружкой. Все равно меня дома не бывает. Но смотри: гулянок, тусовок не потерплю. На улице окажетесь.

– Тетя Люба, спасибо вам, вы лучшая! Вы не пожалеете! Никаких гулянок, я обещаю!

Люба снова наморщила нос. Все-таки голос у этой девчонки какой-то противный. От пальмы исходил едва уловимый запах сладковатой гнили.

И вот племянница уже год обитала в Любиной квартире. Почему же она, близкая родня, вызывала лишь раздражение, а чужая девчонка, дочь школьной подруги, рождала в душе желание помочь, интерес, даже уважение? Люба не была склонна к самоанализу. Спонтанные порывы у нее случались нечасто, и она всегда им следовала, принимая их за сигналы свыше.

– Тетя Люба? Здравствуйте.

Люба обернулась и увидела Марту, которую пропустила, отвлекшись на мобильный.

– Дорогая! Как ты вымахала!

Казалось, Марта выше ее по меньшей мере на две головы. Короткие джинсовые шорты с неровно обрезанными краями открывали бесконечно длинные загорелые ноги. Блестящие каштановые волосы в высоком небрежном пучке, обтягивающий белый топик – ни грамма жира. Модель.

– Вы кого-то встречаете?

Марта сняла с плеча внушительных размеров рюкзак и поставила его на потрепанный клетчатый чемодан. Люба прокашлялась.

– Тебя встречаю.

Марта округлила глаза и брови.

– Зачем? Как вы узнали, что я прилетаю?

Зазывалы, монотонно бормочущие, точно заклинание: «Такси, такси, такси недорого», без зазрения совести разглядывали дочь подруги.

– Тетка твоя позвонила. Ты ей, получается, соврала, сама заверила, что в Москве тебя подруга матери встречать будет, даже визитку мою показала. Вот она и переписала, видимо, телефонный номер. Позвонила, уточнила, приеду ли я в аэропорт, сообщила номер рейса.

Марта глубоко вздохнула и нервным движением поправила пучок, отливавший медью.

– Вечно тетя лезет не в свое дело. Мне уже восемнадцать, сама прекрасно справлюсь. Я поступила в мединститут по ЕГЭ, мне выделили общежитие, у меня есть деньги на первое время. Все в порядке.

Марта снова набросила явно тяжелый рюкзак на плечо и не без труда выправила заевшую ручку чемодана, намереваясь направиться к выходу. Люба взяла ее за руку.

– Ну подожди ты. Зачем общежитие? Может, поживешь какое-то время вместе с Машей у меня, потом подработки возьмете, квартирку вместе снимать будете?

Любе показалось, что упоминание Маши как будто напугало Марту.

– Нет! Не хочу никого стеснять.

– Ну ладно-ладно, чего ты заводишься, устала с перелета, наверное? Давай хотя бы подброшу, что я, зря приезжала? Куда тебя отвезти?

На парковке расторопный Глеб помог погрузить чемодан и рюкзак Марты в багажник Range Rover Evoque. С тех пор как Люба предложила Глебу переехать в Москву пару лет назад, он стал для нее незаменим: молчаливый водитель отвозил и забирал вещи из химчистки, решал любые бытовые вопросы, от протекающего крана в квартире до покупки продуктов, оплачивал коммунальные услуги и делал в целом жизнь Любы гораздо проще.

– Ну и «Сайлент Хилл» тут у вас, – сказала Марта, едва они выехали с парковки аэропорта.

Плотный слой смога окутывал все вокруг, будто кисель. Видимость была никудышная, автомобиль, едущий на пятьдесят метров впереди, едва проступал из серой пелены. Глеб достал из бардачка две медицинские маски. Он был, как и всегда, предусмотрителен.

– По улице сейчас лучше слишком долго не гулять. Надеюсь, у вас будет кондиционер.

Марта повертела в руках светло-голубой кусочек ткани с резинками.

– Очень сомневаюсь.

Примерно через час Range Rover остановился на площадке около грустного серого панельного здания на улице Островитянова, недалеко от станции метро «Беляево». Группа парней в майках-алкоголичках и резиновых тапках курила у крыльца. Они с интересом осмотрели дорогой блестящий неуместный здесь автомобиль и проводили взглядом чужаков. Марта и Люба прошли вперед, следом Глеб волочил на кривых колесиках неповоротливый паленый «Самсонайт». В тускло освещенном холле потолок был такой низкий, что казался крышкой обувной коробки. И воняло какой-то кислятиной.

– Вы к кому?

Из небольшой будки вышел, поправляя на ходу ремень с армейской бляшкой, коренастый охранник в камуфляжной форме.

– Марта Пегова. Первый курс, на заселение.

Охранник с недоверием осмотрел Любу и ее сумку «Шанель», на Глеба в строгом черном костюме и ослепительно красивую Марту. Казалось, он хотел спросить: «Вы уверены?» Но вместо этого мужчина только усмехнулся, взял у Марты паспорт и прошел обратно в свою будку. В холл ввалилась группа куривших на крыльце студентов, они гоготали и толкали друг друга так, что один чуть не налетел на Марту.

– Парни, потише.

Глеб выставил локоть, ограждая Любу и Марту.

– Извини, брат.

Один из студентов выставил вверх руки, покрытые татуировками, как бы признавая свою ошибку, но лицо у него при этом было крайне самодовольное.

– Я тебе не брат, – отрезал Глеб.

Парни рассмеялись пуще прежнего и по очереди прошли, пикая пропусками, через турникет к раскрашенным граффити лифтам. Из будки снова появился охранник в камуфляже.

– По коридору налево до конца, крайняя дверь направо, вывеска «Комендант».

Бедность обстановки удручала. На всем первом этаже не было ни одного окна, точно это подвал. Узкий коридор, коричневые разводы на потолке.

– Я ей предлагала остановиться у меня, – сказала Люба Глебу, как будто извиняясь за что-то, пока они ждали оформлявшуюся у коменданта Марту.

Глеб сдержанно кивнул в ответ. Люба никогда не могла до конца понять, о чем думает ее водитель, и все же ей ни с кем не было так комфортно. Она понимала, что Глеб ее уважает, что начальница ему нравится, что с ним она может быть собой. Он видел, в прямом смысле этого слова, ее грязное белье, ее счета, наблюдал ее матерящейся по телефону, спящей на заднем сиденье, иногда даже переодевавшейся…

– Третий этаж.

Довольная Марта потрясла ключами, как будто заселялась в пятизвездочную гостиницу на элитном курорте. В ее присутствии даже этот обшарпанный коридор становился светлее, респектабельнее. Но лифт отказывался ехать, кнопка не загоралась. Наверное, эти гопники специально с ним что-то сделали. Люба все ждала, что Марта расплачется, ужаснется, попросится к Маше или в отель. Но дочери школьной подруги все было нипочем. Ничто не дрогнуло в ее лице, когда Глеб, нажав на кнопку в сотый раз, выдал: «Безнадежно». Марта легко и гордо поднялась по душной лестнице на третий этаж, обгоняя Любу и Глеба.

Комната была завалена хламом, на стульях, дверцах шкафа и открытых оконных рамах сушилось какое-то тряпье. На нижней койке двухъярусной кровати, стоявшей у левой стены, кто-то дремал. Люба не без содрогания вспомнила свои годы в общежитии, которое было, правда, поприличнее этого. Можно подумать, медикам чужда мещанская потребность в комфорте. На длинном столе у окна – нагромождение книг, тетрадок и еды. Половине стоило бы лежать в холодильнике. Тетрапаки с молоком, трехлитровая банка с огурцами, открытые пачки сушек и пряников, пластиковые коробочки с салатами, еще какое-то месиво на грязных тарелках… Это объясняло запах дешевой столовки.

– Холодильник на общей кухне вторую неделю не работает. Я Катя.

С кровати поднялась девушка с невероятно длинными, почти до колен, светлыми волосами. Она, видимо, прочитала отвращение на лице Любы и проследила за ее взглядом.

– Я Марта, – дочь школьной подруги радостно протянула руку соседке.

Вдруг Люба взвизгнула. Мимо ее балеток «Шанель» по потемневшему от времени паркету пробежал, шевеля усами, крупный рыжий таракан и юркнул под тумбочку.

– Мы их травим, травим, но это все парни, у них такой срач, что тараканы заводятся опять. – Катя развела руками, как бы извиняясь.

То есть то, что творится в этой комнате, как «срач» не квалифицируется? Страшно тогда представить бардак у парней. Марта проигнорировала таракана и обвела взглядом свои новые владения.

– Какая кровать свободна?

Катя кивнула на правую верхнюю койку. Люба взяла Марту за локоть и отвела в сторону.

– Послушай, ты точно уверена, что хочешь тут остаться? Еще не поздно передумать. Они могут сохранить за тобой место, вернешься, если вдруг надоест у меня?

Марта отрицательно покачала головой.

– Тетя Люба, все в порядке, правда, не переживайте вы так. Большинство студентов живут в общежитии, а я что, нежнее всех на свете? Принцесса какая-нибудь?

Со своим ростом, модельными данными и манерами Марта действительно казалась принцессой, выскользнувшей украдкой из замка и отправившейся в бараки посмотреть, как живут простые люди. И все же Люба уважала ее решение.

По пути до дома от общежития они с Глебом молчали. Люба поставила диск Шаде, и глубокий голос темнокожей красавицы понемногу успокаивал, стирал в памяти ужасы общежития.

– Люблю эту песню, – сказал водитель, не отрывая взгляда от дороги. – There must have been an angel by my side… – тихонько и мелодично подпел он.

Люба в очередной раз подумала, как правильно поступила, предложив Глебу переехать в Москву и работать на нее.