Ангелина рассматривала личико дочери, спящей в пахнувшей свежим деревом кроватке. Пухлые губки, будто сложенные в капризной гримасе, аккуратный, вздернутый носик, золотистый пушок над белым круглым лобиком… Чистое, непорочное создание. Какой она будет, когда вырастет? Лицо удлинится, брови и ресницы потемнеют. Будет ли она красивой?

Все дети – ангелы, невинные, зависимые создания. Когда что-то в них ломается, откуда берутся злоба, жестокость, алчность? В шесть, десять, двенадцать? Ангелина боялась упустить момент, когда в душу ее ребенка просочится частичка окружающей грязи, ведь тогда, совершенно точно, она больше уже не сможет ее любить.

Раздалась настойчивая трель дверного звонка. Безмятежное маленькое личико сморщилось, вздрогнула синяя венка под тонкой кожей лба. Тш-тш-тш. Ангелина поправила розовое покрывальце, поплотнее запахнула халат и на цыпочках прошла в прихожую.

На лестничной клетке стоял Гена. Рукава ярко-бирюзового поло туго обтягивали его загорелые бицепсы. Ангелина открыла, стараясь не щелкнуть замком. В правой вытянутой вверх руке Гена крепко, как факел, держал новенькую фотокамеру.

– Смотри, что у меня есть! Японская! Сейчас я вам фотосессию устрою! – Гена шагнул в квартиру, по-свойски чмокнув Ангелину.

– Тихо ты, Марта спит.

Гена уже навел на Ангелину пластмассовый аппарат, приготовившись нажать на черную выпуклую кнопку.

– Да подожди ты! Дай я хоть надену что-то приличное!

Ангелина рассмеялась и на цыпочках побежала в спальню. Марта проснулась и лежала, тихонько агукая и внимательно глядя на мать светлыми глазами.

– Мартышка, у тебя сейчас будет первая фотосессия!

Ангелина всегда злилась на Гену, когда он где-то пропадал. Появлялся всегда без предупреждения, и первые несколько минут ей все еще хотелось язвить и грубить. Но потом он обязательно что-то придумывал, шутил, доставал подарки, источал свое ослепительное, точно софиты над стадионом, обаяние. И раздражение быстро рассеивалось, Ангелина уже смеялась, накручивала волосы на палец, строила глазки. Вот и сейчас она весело напевала что-то себе под нос, перебирая вешалки. Что бы надеть для фотосессии? Ангелина так и не отдала платье-фламинго Суне, но будет ли оно хорошо смотреться в кадре? После некоторых раздумий выбор пал на зеленое льняное, плотно облегавшее тугую узкую талию, которая без каких-либо усилий вернулась через месяц после родов. Для Марты она извлекла из комода купленные накануне ползунки в зеленое яблочко. Будут сочетаться с платьем.

– Когда вырастешь, станешь манекенщицей и тебя будут снимать для обложек модных журналов известные фотографы, – прошептала Ангелина, переодевая дочь.

В гостиной Гена уже по-хозяйски переставлял мебель, настраивал свет: подтащил торшер к дивану, высокое зеркало на ножках поставил к окну, чтобы оно отражало мягкие вечерние солнечные лучи – ну точно, профессионал. Ангелина легко вжилась в роль модели и ассистента фотографа, Марта послушно глядела в объектив.

– Генка, подожди ты, дай настиранное из кадра уберу!

Ангелине было в этот момент плевать на свой официальный статус. Они были настоящей семьей. С картинки. С рекламного проспекта. Молодые, красивые. Хлопнула дверь.

– Чего это тут у вас происходит? – на пороге появился отец, прижимавший к груди стопку проверочных работ.

– Присоединяйтесь к нам! – Гена почтительно пожал руку Григорию Витальевичу, неловко улыбнувшемуся в наставленный на него объектив. Взъерошенные седые волосы за ушами делали его похожим на филина.

– Пап, пап, щелкни нас вместе!

Ангелина пододвинулась на старом просевшем диване, освобождая место для Гены. Григорий Витальевич свалил тетради поверх пересохших простыней и сделал несколько кадров счастливой семьи. При этом он напрягал побелевшие пальцы так, будто камера весила как минимум десять килограммов. Затем помрачнел.

– Генка… ребят…

По тону отца Ангелина поняла, что тот решил завести серьезный разговор, разбить хрупкую иллюзию благополучия.

– Пап, давай тебя с Мартой!

Ангелина поспешно вручила брыкнувшую дочь Григорию Витальевичу, не желая прерывать праздник. Девочка ухватила деда пальчиками за короткую седую бороду, как будто тоже хотела его развеселить.

– Профессор, посмотрите в камеру!

Григорий Витальевич выдержал два щелчка в свою сторону и аккуратно положил засмеявшуюся внучку на диван.

– Геннадий, скажите мне, – отец неожиданно перешел с Геной на «вы» и сложил руки на груди. – Какие у вас дальнейшие намерения в отношении моей дочери и внучки?

– Пап!

Марта начала хныкать. Ангелина аккуратно переместила ее в переноску и принялась развлекать погремушкой. Было странно видеть застенчивого и рассеянного отца таким: ноги в боевой стойке, глаза смотрят с вызовом. Что он себе придумал, старый идиот? Что он сейчас своими допросами заставит Гену жениться на ней, бросить семью?

Гена молча убрал камеру в борсетку и переставил торшер, качнувший пыльным колпаком обратно к стене.

– Чем тебе плоха моя дочь?! – голос отца сорвался на фальцет.

Бедный, несчастный папа, только бы он не кинулся драться… Перестань, ведь какое-никакое равновесие существует, да, это не то, о чем мечталось во время свиданий на смотровой, но ведь грех жаловаться? У них все есть, Генка о них заботится, регулярно навещает…

– Пап, хватит!

Не обращая внимания на Ангелину, Григорий Витальевич двинулся на бывшего аспиранта. Тот выпрямился, и по его каменно-спокойному лицу Ангелина поняла, что он вот-вот выйдет из себя.

– Ну это же неправильно, у тебя же тут маленький ребенок… – Григорий Витальевич снова перешел на «ты», и тон стал не таким требовательным, проступили нотки унизительной мольбы.

– Там у меня тоже маленький ребенок. – Гена отвечал раздельно, по слогам, давая понять, что контраргументы его не интересуют.

– Но как же Ангелинка… Надо бы как-то оформить… – Отец все не унимался.

– Как оформить?! У нас же не мусульманская страна! Я помогаю, я же вас не бросил, я все для вас делаю! – Глаза Гены яростно сверкнули.

– Ах ты гад! Гарем он себе завел! Да как ты вообще умудрился – двум, одновременно! Почему не Ангелина…

– Да не люблю я ее, в конце концов!

Ангелину резануло острое желание быть как можно дальше от этой комнаты, от этого ребенка, от этого мужчины. Она ринулась было в коридор, но краем глаза зацепилась за отца. Григорий Витальевич воздел нелепые кулаки, поднялся на цыпочки – и внезапно же схватился за сердце.

– Папа! Приступ?

Ангелина прыгнула к отцу, подхватывая его в падении под руки. Марта принялась истошно вопить.

– В порядке я, в порядке, ничего, кольнуло просто.

Ангелина усадила обмякшего Григория Витальевича в кресло и побежала на кухню за каплями. Когда вернулась, Гена сидел на корточках возле профессора и снова казался добродушным, вызывающим расположение.

– Точно все нормально? Может, скорую вызвать? – Гена положил ладонь на колено научного руководителя.

– Да-да, правда, – профессор вздохнул и похлопал Гену по руке. – Что-то я, что-то нашло на меня…

У него больше не было сил выяснять отношения, как будто свирепый дух, вселившийся в него несколько минут назад, вылетел и висел где-то под потолком, отдельно от его тела.

Гена еще раз внимательно всмотрелся в своего бывшего преподавателя, с тревогой оценивая бледность и синеву трясущегося рта.

– Ну, тогда я побегу по делам…

Гена легко поднялся, подхватил борсетку и направился к выходу, не глядя на Ангелину и продолжавшую плакать Марту. Обувшись, снова заглянул в комнату.

– Григорий Витальевич, вы там, ну, заглядывайте на следующей неделе в среду в офис утром, дела будут. И это, денег еще дам. Вам бы диван новый прикупить, у меня есть знакомый, который занимается…

Ангелина бросила раздраженный взгляд на Гену и сделала ему знак рукой, чтобы проваливал.

– Ну, до скорого. Фотографии на неделе в проявку отдам.

Перед уходом Гена подмигнул и состроил рожицу Марте, отчего та удивленно замолкла. Ангелина трясущейся рукой протянула отцу стакан с водой, мутной от валокордина.

– Пап, ну чего вот ты затеял… Зачем портить отношения? Смотри, он и тебе с работой помогает, вам же теперь в институте вообще не платят ничего.

– Да какая там работа! – Григорий Витальевич отмахнулся от дочери. – Они же с этим их тупоголовым бизнес-партнером Севой, который делает три ошибки в слове из пяти букв, не допускают меня до настоящих дел! Мне доверяют только переводы инструкций и вычитку договоров, а они же не понимают китайскую культуру так, как я! Сколько раз я предлагал им взять меня на переговоры в Харбин, да я бы им такие условия выбил, каких они в жизни не получат! Я-то знаю, как с китайцами обращаться, а они все «не грузитесь этим, папаша, там неприятные разговоры бывают», как будто я инвалид какой-то, колясочник, которого надо оберегать и держать в кладовке над бумажками! Я ведь не старый еще! А Сева этот лопоухий все «папаша, папаша». А Генка, он ведь верхогляд, он же только о выручке думает… А долгосрочные доверительные отношения с китайскими партнерами…

– Ну платят же! Спроси еще раз завтра, если тебе так хочется реальными делами заниматься, может, и на встречу возьмут.

Ангелина села на подлокотник кресла и приобняла отца. Не верилось, что опасность миновала.