Лариса Великодная очень боялась не восстановить фигуру после родов. Иногда ей хотелось иметь профессию, никак не связанную с внешним видом, офисную работу, как у сводной сестры Любы. Хочешь – толстей на двадцать килограммов, хочешь – худей на столько же. Пока влезаешь в офисное кресло, всем все равно. Да даже если перестанешь влезать, всего-то придется купить кресло побольше. Но Лариса выбрала актерское ремесло. Здесь твое тело все время рассматривают, оценивают, помещают в жесткие рамки.

Близких отношений со сводной сестрой у Ларисы так и не сложилось, они не очень ладили с самого детства. Слишком непохожие во всем они получились, будто не от разных отцов, а с разных планет. Словно и ДНК у них общей не было: Люба светленькая, долговязая, Лариса – черноволосая, невысокого роста. Прямые брови Любы всегда были слегка нахмурены, как полагается серьезной девушке, круглой отличнице. Брови Ларисы, с резким изломом, всегда будто бы выражали изумление. Младшая сестра часто теряла нить объяснения на уроках, витала в облаках и блистала во всей без разбору самодеятельности: танцы, вокал, театр. Старшая всегда шарахалась от мальчиков. А у Ларисы уже в средних классах появлялись поклонники, как правило парни постарше, с которыми она тайком от родителей убегала по вечерам в кино и целовалась на набережной. Люба при этом никогда не упускала возможности заложить родителям младшенькую, по поводу и без.

Хорошо, что Люба сразу после выпускного улетела в Москву и там обосновалась. Само присутствие старшей сестры в городе Б мешало бы Ларисе даже просто выходить на сцену. Лариса верила в свой актерский талант, но пока ее задвигали на глупые второстепенные роли, ставили раздавать колбасу в антракте… Правда, унизительную обязанность окупила встреча с будущим мужем. Именно благодаря шутливой сценке в антракте у Генаши появился повод рассмотреть ее поближе, заговорить, спросить, что она делает после спектакля. Так что все сложилось не так уж и плохо.

Генаша… С ним Лариса вытянула счастливый билет. Гена был для всех в ту пору олицетворением нового времени – бизнесмен, скорее персонаж «Санта-Барбары», чем вчерашний аспирант, еще недавно сдававший, как и все, основы марксизма-ленинизма. Нет, за Генашей и такими, как он, несомненно, было будущее: муж будто по запаху определял, куда скоро рекой потекут деньги, какая ниша не занята, где будет спрос, с кем и о чем нужно договориться для сделки. Он не боялся бандюков, везде имел влиятельных друзей. Не жалел себя, начинал с того, что на своих плечах таскал баулы с китайским товаром через границу. Такие, как Генаша, поднимали регион. Челнокам вроде него обязательно когда-нибудь поставят памятник в центре города, думала Лариса.

Вообще-то Лариса не то чтобы нуждалась в деньгах. Она жила с родителями, квартира была стометровая, в престижном доме. Отец – главный редактор «Амурской правды» и заслуженный гражданин города, мать – заведующая акушерским отделением горбольницы. Дочке они подарили двушку в том же доме. Генаша помог Ларисе удачно обменять квартиру на жилплощадь попросторнее в доме попроще и на новенький москвич: «Возить вас с детьми за город». В начале отношений Генаша одолжил у Ларисиных родителей солидную сумму для стартового капитала. Казалось, он и камень смог бы расположить к себе: родители поверили в него безоговорочно. Буквально через год он вернул деньги с большим процентом, и дальше молодая пара уже ни в чем себе не отказывала.

Генаша модно одевался, удачно шутил, баловал Ларису импортными шмотками, нравился всем ее подругам и был серьезно настроен на создание семьи. Было только одно но: Лариса ему не доверяла. Она не помнила, когда впервые ощутила эту легкую тревогу из-за его возможной неверности. Гену ни разу не уличили ни в чем подобном. Но он как будто не был с ней на сто процентов, в его жизни всегда оставалось много воздуха для других людей. Он принадлежал всем сразу: прежде всего этому странному времени, девяностым, только что открывшемуся Китаю, городу Б. И будто всем женщинам в нем. Лариса боялась, что Гена слишком талантлив, в нем слишком много природного топлива. А она казалась себе недостаточно требовательной, недостаточно красивой и яркой, чтобы поглотить всю эту энергию. В ресторанах Гена окидывал взглядом столики как свои владения и все женщины оборачивались, чтобы наградить успешного бизнесмена одобрительным кивком или игривой улыбкой. В такие моменты Лариса чувствовала себя невидимкой. Она мечтала получить главную роль в каком-нибудь знаковом спектакле, допустим в «Бесприданнице», чтобы ее сфотографировали крупным планом на афишу, которую бы развесили по всему городу. Тогда ее напечатанное на глянцевой бумаге лицо напоминало бы всем, что место жены преуспевающего бизнесмена занято, и занято не абы кем. Еще лучше было бы сняться в кино или сериале, чтобы в каждом ящике страны сияла Лариса Великодная, чтобы она ощущалась вездесущей силой, с которой никто не сможет соревноваться за Гену.

За ежедневным расписанием Генаши невозможно было уследить – постоянные встречи, звонки, поездки в Китай, задержки в Китае. На безобидный вопрос «Когда будешь?» стандартным ответом было сухое «Не знаю, как дела пойдут». Со временем Лариса и вовсе перестала допытываться, понимала, что муж весь в бизнесе. Старалась гнать от себя мысли о сопутствующих возможностях супруга. Все же он всегда возвращался, строил совместные планы на долгие годы вперед, водил ее в рестораны и кино. Просто время сейчас такое, он старается для нашего будущего, успокаивала себя Лариса. Но единственные минуты, когда она ощущала, что Генаша на сто процентов принадлежит ей, случались в постели. Когда он придавливал ее своим весом, был внутри, Лариса жадно впивалась ногтями в его спину, осознавая, что в эти мгновения наконец-то ни с кем его не делит.

Ребенок был еще одним способом привязать мужа к себе. У самой Ларисы не было острого желания становиться матерью, слишком много личных амбиций еще не реализовано, слишком многое придется поставить на кон. Но Гена детей хотел, и она не решилась отказать. Первый год после рождения дочки, которую назвали Машей в честь Генашиной бабушки, прошел тяжело: девочка плохо спала и много плакала, Гена часто пропадал, Лариса чувствовала себя измученной и некрасивой. Жизнь превратилась в адское колесо повторяющихся неинтересных дел: постирать пеленки, нагреть бутылочку, протереть пол, одеть, раздеть, покачать, помыть. Время и летело, и тянулось как смола. Помимо сна Гена проводил дома в среднем, кажется, около часа в сутки: увлеченно играл с дочкой, мог даже поменять пеленки, но потом сразу пропадал «по делам». Как на женщину на Ларису он почти не смотрел, будто она была нянька для его ребенка, а не жена. Поэтому фигуру нужно было вернуть не только для театра. Нужно было снова стать желанной и интересной для мужа.

И вот едва ли не на следующий день после того, как дочке исполнился год, Лариса наконец смогла выдохнуть. Мать вышла на пенсию и стала больше помогать, к тому же у Машки наладился распорядок дня, она научилась играть сама с собой, раскладывая кубики и деревянных зверушек, стала больше смеяться. Лариса завела привычку выходить на утренние пробежки и смогла получить небольшую роль в новом спектакле «Номер 13». Несмотря на все сложности и интриги в театре, как же приятно было снова оказаться в этом закрытом мирке, среди всех этих самовлюбленных, но все же по-своему интересных актеров, режиссеров, костюмеров – в общем, среди людей, которые могли сказать что-то более вразумительное, чем «агу».

В том сентябре на репетициях только и говорили, что о модном московском режиссере Кантемире Золотове и об антрепризном экспериментальном спектакле, который он должен был привезти. Про него ходили самые разные слухи: что чуть ли не в десяти городах России у него дети от разных актрис; что его позвали быть почетным членом жюри на европейский театральный фестиваль в Берлин, но Кантемир в грубой форме отказал, так как презирает немцев; что скоро он возглавит собственный театр на Бронной; что во время репетиций он кидает бутылки в актеров и однажды исполнителю главной роли даже пришлось накладывать швы на бровь прямо перед премьерой, из-за чего актеру в экстренном порядке сооружали парик с челкой на одну сторону, и еще много всего.

Стояло сухое теплое бабье лето. Лариса сидела на пыльной сцене драмтеатра вместе с другими актерами «Комнаты 13» и выслушивала замечания режиссера, Натаныча, морщинистое лицо которого пребывало в беспрестанном движении. Натаныч жмурился, морщился, ставил брови домиком, вытягивал губы трубочкой. Наблюдая за его мимикой, можно было вполне заработать нервный тик. Натаныч в свое время зацементировался в должности заслуженного режиссера области за счет усыпляющих спектаклей о строителях БАМа, с одного такого, «Огни магистрали», и началась карьера Ларисы. Каждая последующая постановка все больше напоминала предыдущую, и на поздних творениях Натаныча уже зевали даже аппаратчики из обкома. Зевали, но были довольны. В итоге смотреть на условные пресные поцелуи и слушать убогие диалоги прекрасных строителей коммунизма насильно сгоняли всех школьников от первого до десятого класса, все училища и техникумы, фабрики и предприятия. Теперь же корифей, распечатавший восьмой десяток, остервенело пытался модернизировать свой репертуар. В голове Натаныча сформировалась отличная стратегия: взять легкомысленную комедийную пьесу про любвеобильного лондонского парламентария и поставить ее в как можно более фривольном ключе. Он считал, что так создаст себе образ актуального режиссера. По задумке Натаныча, одежды на актрисах должно быть по минимуму. Конечно, ведь комсомолки из пьес про строительство БАМа не носили мини-юбок, а тут можно наконец разгуляться. Взбудораженный собственным гением и голыми женскими ногами, престарелый режиссер объяснял, что шутки нужно отыгрывать активнее, всем телом.

Тут в партер неторопливо вошел высокий мужчина. Неожиданный гость сразу привлек всеобщие взгляды, как магнитом собрав на себя внимание сидевших на сцене. И только Натаныч, стоявший спиной к незнакомцу, продолжал сотрясать воздух ценными указаниями:

– Светочка, милая, вот на этом моменте ты вскрикиваешь, нужно не просто голосом, нужно еще схватиться за грудь. – Натаныч показал, как надо, но напоминало это стариковский сердечный приступ. – И ножки в коленках подсобрать, ты как бы смущаешься, ты же любовница!

– Простите, что помешал, – раздался из зала рокочущий голос. – Вы продолжайте, продолжайте.

Натаныч наконец обернулся.

– А, Кантемир Генрихович, проходите, проходите, конечно! Мы вот тут работаем над крайне злободневной пьесой, вы знаете, гремит в Лондоне, аншлаги собирает! – Натаныч расшаркивался перед мужчиной, хотя тот был вдвое моложе. – Друзья, рад представить Кантемира Золотова, – желтея полубезумной улыбкой, режиссер простер руки к столичному гостю. – К нам в город с экспериментальной постановкой «Москва – Петушки». Что вы, мы тут все очень ждем, вы еще до приезда такого шуму понаделали, да вы садитесь, садитесь, хотите репетицию посмотреть?

Лариса не могла оторвать взгляд от московского режиссера. В нем было что-то почти мефистофельское. Бледная кожа, длинные, до плеч, откинутые назад черные волосы, выразительные, глубоко посаженные карие глаза. Сколько в нем было роста – метр девяносто, метр девяносто пять? Или он своей уверенной манерой играл величественного князя тьмы? Рядом со столичным режиссером Натаныч в своем убогом старомодном бордовом свитерке смотрелся квелым помидором.

– Давайте с начала этой сцены прогоним, только телом отыгрываем текст, всем телом! – Натаныч дважды хлопнул в ладоши и опять состроил резиновую гримасу.

У Ларисы была, как обычно, второстепенная роль. Она играла непутевую горничную, на которой черно-белая форма с передничком смотрелась пошло. Ей надлежало врываться с уборкой в номер в самые пикантные моменты. Лариса с ужасом думала, как по-идиотски, наверное, выглядит в этом амплуа в глазах утонченного столичного режиссера. И все же ей показалось, что во время прогона он внимательно смотрел именно на нее.

После репетиции в гримерке только и было разговоров, что о госте из столицы. Шумно чаевничая, девушки шутили, что ни одна из них не против стать одиннадцатой «гастрольной женой» в гареме московского гения. Ларису раздражало, что она не может просмаковать впечатление от эффектного появления Кантемира в одиночестве, что эта встреча принадлежит, помимо нее, всем актрисулькам «Комнаты 13», да и актерам, наверное, тоже.

– Да ладно вам, развели балаган, как будто Ален Делон собственной персоной явился, – буркнула она.

– Тебе-то что, Лариск, у тебя вон муж богатенький бизнесмен и ребенок маленький, а мне еще личную жизнь устроить надо. – Противная Света вылезла из пеньюара, принадлежавшего костюмерной, и пыталась застегнуть потертый лифчик.

Раздался стук в дверь.

– Да-да, входите! – Свету и прочих девушек ничуть не смущало, что они в гримерке полуголые.

В дверях возник Кантемир Золотов. При ближайшем рассмотрении у него оказался несколько болезненный вид, узкие плечи неспортивного человека, некоторая сутулость. Однако все это его не портило, скорее наоборот, даже придавало изысканности.

– Девочки, у нас завтра в шесть будет костюмный прогон спектакля, хотел пригласить. – Кантемир казался уставшим и вместе с тем… решительным, что ли.

– С превеликим удовольствием! – Света так и повернулась, прямо в лифчике, гордо выпятив грудь.

Как только дверь за Кантемиром закрылась, все, кроме Ларисы, прыснули от смеха. Лариса же с легкой обидой отметила, что приглашение в равной степени распространяется на всех, без отдельного обращения к ней.

И все же домой она пришла в отличном настроении. В жизни появилось что-то свежее, интересное, как казалось Ларисе, настоящее искусство. Гена отметил приподнятое состояние супруги.

– Ты чего довольная такая?

– Да вот радуюсь, что Машка стала доставлять гораздо меньше хлопот. Я могу снова посвятить себя театру. – Рассказывать мужу про Кантемира Лариса не хотела.

– Я тоже это заметил. Раз так, думаю, скоро нужно за вторым, заказываю пацана!

Лариса сглотнула. Еще были свежи воспоминания о бессонных ночах и круговороте дневного адского колеса, но она понимала: спорить с Геной себе дороже. Решила, что подумает об этом потом.