Одного мятежника приговорили к четырёмстам ударам плетью и прогнали по флоту. Джулиан теперь это видел.

Послушайте. Шествие лодок, экипажи которых состояли из свидетелей с каждого судна, стоявшего в тот день на якоре, останавливалось у каждого судна, пока часть наказания отбывалась рядом.

Четыреста ударов плетью. Как эта тварь могла выжить? Какое-то движение заставило его повернуть голову, и он увидел, что один из гардемаринов присел за карронадой. Самый младший, которого вечно тошнило. Он слышал, как они шутили на эту тему. Даже если корабль стоял в сухом доке! Мальчик рядом с ним наклонился и положил руку на вздымающееся плечо мальчика. Это был Нейпир, тот, кто пережил «Смелость». Поддержанный капитаном. Как-то это было прилично…

«Внимание на верхней палубе!»

Словно небольшой парад. Роулатт, главный старшина, и капрал корабля, между которыми шатался заключённый. Два боцмана, один из которых нес красноречивый красный суконный мешок, в котором лежал кот. И наконец, Мюррей, хирург, следил, чтобы заключённый не потерял сознание.

Хирурги, должно быть, были глухими и слепыми в тот ужасный день.

Высоко над ними кто-то крикнул: марсовому нужна помощь от товарища. Никто не поднял глаз.

Адам Болито подошёл к поручню квартердека, его пальто от жары отяжелело и уже липло к плечам. Неужели он никогда не станет чёрствым к требованиям и сомнениям? Он уже не тот молодой и часто неуверенный в себе командир своего первого корабля, тот, которого он вызвал у Ловенны во время их последней прогулки по набережной в Фалмуте. Поверила бы она ему, если бы увидела его сейчас? Винсент отчитывался, но стоял спиной к солнцу, его лицо было в тени, и его невозможно было прочитать.

Адам окинул взглядом весь корабль, обратил взоры на запрокинутые лица и фигуры в саванах, силуэты которых вырисовывались на фоне моря и неба. Некоторые из них были ещё незнакомы, другие же возникали из небытия, обладая именами и голосами, словно живая сила.

Он впервые взглянул на заключенного.

«Джон Диммок, вас обвиняют в халатности, в том, что вы уснули на дежурстве. Голос его был хриплым, и он хотел откашляться. Некоторые из молчаливых наблюдателей не смогли бы его услышать. … и в том, что вы проявили неуважение к вышестоящему офицеру».

Диммок пристально смотрел на него, глаза его покраснели, словно от сильного опьянения. Он тайком таскал ром у товарищей, несмотря на риск быть обнаруженным.

«Хочешь что-нибудь сказать?»

Диммок словно выпрямил спину. «Ничего!»

Мастер над оружием, схвативший его за запястье, прошипел: «Ничего, сэр!»

Адам слегка отступил назад и сказал: «Продолжай».

Он услышал, как кто-то позади него глубоко вздохнул. Это был Люк Джаго. Всегда один и тот же, всякий раз, когда он видел или слышал ритуал наказания. Джаго высекли по ошибке. Виновный офицер предстал перед военным трибуналом и с позором был уволен со службы, а Джаго получил письменные извинения от адмирала и сумму денег, равную годовому жалованью.

Но шрамы от кошки он унесет с собой в могилу.

«Захвачено, сэр!»

Адам чувствовал, как Устав войны давит ему на бок, на старый меч. Так Джаго хотел сказать ему. Поделился.

Он снял шляпу и понял, что остальные следуют его примеру. Диммока раздели до пояса и привязали к решётке. На правом плече у него красовалась какая-то татуировка, уже выцветшая и, вероятно, сделанная в гораздо более молодом возрасте, как это было принято у сухопутных солдат и новобранцев, в качестве акта бравады или после переизбытка рома. Впоследствии о ней обычно жалели.

Адам взял у Джаго «Статьи о войне» и развернул последнюю страницу: «Статья номер тридцать шесть». Он достаточно часто слышал её вслух и помнил, как впервые прочитал эти же слова.

«Все преступления, не караемые смертной казнью, совершённые любым лицом или лицами во флоте…» Он почувствовал, как палуба накренилась ещё круче, в ответ на шлепок паруса. Ветер стихал или слегка изменил направление из-за близости земли. Но голос его оставался ровным и неторопливым. «…наказываются в соответствии с законами и обычаями, применяемыми в подобных случаях на море». Он закрыл папку. «Дюжина ударов плетью».

Один из помощников боцмана вытащил кошку-девятихвостку из сумки и потряс ее так, что хвосты выпали, но его взгляд был прикован к капитану, а не к пленнику.

Адам снова надел шляпу.

«Исполняй свой долг».

Рука мужчины взмахнула во всю длину, и кот с тошнотворным треском ударил Диммока по голой спине.

«Один». Мастер над оружием начал отсчет, его голос был будничным.

Джаго наблюдал за странной, незнакомой ему морской птицей с тёмными крыльями, пролетевшей мимо фор-мачты, но чувствовал, как его взгляд неумолимо притягивается к трапу и фигуре, привязанной к решётке. Под заклинанием, неспособный сбежать, как и пленник.

Он чувствовал это, как в тот день: сила ударов выбивала дыхание из лёгких, тело не могло пошевелиться или уступить решётке. А потом эта боль. Ничто не могло в это поверить или описать.

"Два."

Вот уже хлынула кровь, сила удара плетью разрывала плоть, словно когтями зверя. Яго помнил, как кровь чуть не задушила его. Он прокусил губу или язык. Хирург остановил порку, чтобы осмотреть его, но лишь ненадолго, и пытка продолжилась. Он помнил собственное полубезумное чувство триумфа, когда последний удар пришелся по его израненному и почерневшему телу. Ненависть спасла его тогда и на бесчисленные дни после этого.

"Три."

Яго увидел пальцы капитана на рукояти меча. Рука у него была загорелой, но костяшки пальцев побелели от силы хватки. Яго знал капитанов, которые приказывали дать два-три десятка ударов плетью только за то, что кто-то плюнул на палубу.

«Четыре».

Помощник боцмана запнулся, кот повис в воздухе, и кровь забрызгала ему руку, в то время как Роулатт повернулся, открыв рот и приготовившись к следующему счету.

Взрыв, подобный далёкому грому, эхом разносился по неспокойной воде. Но он был резче и тонул в криках и смятении, когда люди смотрели за борт, друг на друга, а затем, неизбежно, на фигуру в синем, державшую одну руку на мече.

Адам перегнулся через перила и попытался заглянуть за правый борт, но передние паруса мешали. «Наутилус» должен быть виден. Иначе…

Он увидел, как Винсент шагнул к нему, его лицо было полно вопросов.

Адам сказал: «Аварийный сигнал Маршана. Поднимите руки вверх и проложите курс. Ветер стихает, так что давайте использовать то, что есть!»

Он услышал стон из трапа. Это помогло ему сосредоточиться.

«Срубите пленника и отведите его вниз».

Капитан крикнул: «Какое наказание, сэр?» — в недоумении, даже возмущении. «Меньше половины, сэр!»

Адам уставился на вымпел на мачте. Не слишком много. Но достаточно. Как будто он говорил кораблю или себе.

«Пошлите наверх зоркие глаза, мистер Винсент. Лучшие, какие сможете. Дайте ему стакан, мой, если это сэкономит время». Он знал, что говорит слишком быстро, и знал почему. Он посмотрел на Роулэтта, который всё ещё стоял у забрызганной кровью решётки. «Всё! Нам ещё нужно работать».

Джаго увидел его лицо, когда он направился к товарищу.

Готовясь к тому, что ждало впереди. Но Джаго знал его дольше, чем кого-либо на борту, и был захвачен увиденным. Как и пленник Диммак, капитан был освобожден.

10. Под двумя флагами

Мичман Дэвид Нейпир уверенно карабкался по фок-мачтовым вантам, его руки и ноги работали в унисон, палуба уже была далеко внизу. Он чувствовал солнце на шее и плечах, когда над ним нависал фор-марс, и выгнул спину, чтобы перевернуться и обогнуть его. Он до сих пор помнил все эти первые попытки, когда карабкался по вантам вместе с другими мальчишками и мичманами. Матросский способ, по вантам футток, цепляясь пальцами ног и рук, как обезьяна. Это всё ещё заставляло его затаить дыхание, пока он не вставал и не тянулся к следующему испытанию.

Палуба под ним находилась под углом, на ней было не так много людей, только вахтенный стоял у брасов и корректировал свежепроложенные курсы.

Первый лейтенант приказал ему присоединиться к наблюдателю на мачте. «И не урони подзорную трубу, иначе тебе не придётся спускаться!»

Чтобы снять напряжение, возможно, единственным известным ему способом.

Решётка была опущена, и двое мужчин её оттирали. Высеченный заключённый уже скрылся внизу.

Нейпир услышал, как один морской пехотинец сказал вполголоса: «Думаю, ему повезло».

Он ухватился за ограждение на носовой части и посмотрел на синюю воду. Земля теперь казалась чётче: тени обозначали бухты, а за ними виднелся более ровный клин мыса.

И он увидел «Наутилус», судно, видимо, вынужденное, с распущенными и откинутыми парусами, парящее над собственной тенью.

Он вспомнил, как услышал замечание третьего лейтенанта Монтейта: «Вот здесь мы и расстанемся, и скатертью дорожка!»

Он глубоко вздохнул и подтянулся к следующему участку линёвки. Не смотри вниз. Не считай каждый шаг. Это помогло стереть из памяти звук удара плети. Эти мучительные вздохи. Он уже видел порку, чувствовал враждебность окружающих. Нашу и их. И она всё ещё была здесь: он только что прошёл мимо матроса, сматывающего фалы. Тот намеренно отвёл взгляд.

Он почувствовал, как его лодыжка подвернулась, а нога резко дернулась с веревки.

Он почти забыл о боли, о ошеломляющем шоке, который, казалось, обжигал его ногу, словно огонь, или о скальпеле хирурга.

Рубашка прилипла к спине. Пот, страх. Кто-то окликнул его, но он не мог ни говорить, ни дышать.

«Ты там внизу в порядке?» И снова, более резко: «Не двигайся! Даже не моргай! Я иду!»

Он потерял счёт времени; возможно, он потерял сознание. Он лежал на спине, а кто-то стоял на коленях рядом с ним. Обнажённый до пояса, с кожей, загорелой, как кожа: один из марсовых. Он видел тяжёлые ножны на поясе, такие, какие профессиональные моряки предпочитают для ножей и марин-штанг. Он чувствовал, как тот хватается за штаны, ткань рвётся, как бумага.

«Господи! Что это с тобой сделало?»

Он слегка повернулся, и Нейпир увидел его лицо, молодое и открытое, лет двадцати с небольшим; он служил на флоте с двенадцати лет. Нейпир с трудом сел, чтобы откашляться.

«Такер. Я подумал минуту.

«Это я». Он обнял его за плечи. «Я позову за помощью».

Нейпир покачал головой. «Ещё нет, Дэвид. Мне нужно кое-что посмотреть». Словно туман рассеивался. Они впервые встретились, когда Такер попросил его прочитать письмо, которое он получил, поскольку не умел ни читать, ни писать, и они обнаружили, что у них одинаковые имена. Незначительно, но это стало мостиком между «нами» и «ими».

После этого Нейпир написал ему два-три письма, а взамен Такер научил его тонкостям работы с канатами и сращивания. Но больше всего они разговаривали. Такер был сиротой, и его записал на флот кто-то из родственников. Лёгкий побег. Что-то ещё, что их объединяло.

Он был на ногах, держа Такера за руку и покачиваясь вместе с ним, словно двое пьяных после высадки на берег.

Он сказал: «Я должен воспользоваться стаканом. Сейчас же, пока это не повторилось!»

Такер с сомнением посмотрел на него. «Как скажете, сэр».

Он снова взглянул на фор-марс: другой матрос уже ушёл. Он снова посмотрел на Такера, который отстёгивал подзорную трубу. Разве это что-то изменило бы? Такер сказал: «Отличная работа», — и ловко покрутил трубу в сильных пальцах. «Что здесь написано?» — и когда Нейпир ответил ему: «Боже Всемогущий, то же имя, что и у капитана!»

«Оно принадлежало его дяде. Вы его знали?»

Такер улыбнулся, но в его улыбке была грусть.

«А кто нет?»

Нейпир оперся о баррикаду. «Француз дал сигнал, нужно встретиться. Мы готовы на случай возникновения каких-либо местных споров». Он втянул воздух; боль снова накатывала. «Так нам это объяснили».

«Никогда не думал, что меня попросят о них беспокоиться! Бортовой залп всегда говорил сам за себя!» Он согнул локоть, чтобы направить и зафиксировать телескоп, словно мушкет: настоящий моряк. «Вот „Наутилус“. Без дополнительных парусов». Он переместил подзорную трубу. «А вот и ещё один парус, прямо у мыса». Он не отрывал от него глаз. «Это то, что ты видел перед тем, как упал?»

Нейпир кивнул, его разум все еще пытался разобраться в происходящем, словно это была плохо законченная картина.

Такер пробормотал: «Попался, красавица!» — и добавил: «Это шхуна. Французский флаг. Поднят какой-то сигнал».

Нейпир снова навалился на ногу. Боли больше не было, но он знал, что она плачет, как в первый раз, когда он ходил без костыля. Он слышал предупреждение хирурга: он навсегда останется хромым. Он победил и это…

«Вы можете явиться на квартердек… сэр. Пройдут часы, прежде чем они подойдут достаточно близко, чтобы поговорить. Шхуна идёт не на всех парусах, а буксируемая ею шлюпка ещё больше её замедлит». Он с грохотом закрыл подзорную трубу. «Моряки… Я…» Он не договорил. «Им нужно больше парусов. Как только ветер стих, им следовало это сделать». Он уставился на воду, небрежно держа подзорную трубу у себя на боку. «Я изрыгнул более чем достаточно!»

Нейпир ощутил его неуверенность, ощутил ее, как некий барьер.

«Что это? Это может быть важно».

Такер посмотрел на рваные бриджи, развевающиеся на теплом ветру.

«Вот, позволь мне это исправить, прежде чем ты представишь себя золотому кружеву, а?»

Но он снова сжал телескоп, его пальцы пробежались по гравюре.

«Это было давно, года четыре, может, пять назад. Я был с призовой командой на шхуне – она тоже была типа «Фрог». Резвое суденышко после двухпалубного судна с восемьюдесятью пушками. Но когда требовалось поставить или убрать паруса, требовалась вся команда». Он снял подзорную трубу и резко протянул её, возможно, прежде чем успел передумать. «Похоже, на этой шхуне недостаточно людей для выполнения этой задачи».

Нейпир подошел к баррикаде и посмотрел вниз на палубу и на полубак, где он слушал и учился у лейтенанта Сквайра, и чувствовал грубое товарищество окружающих его людей.