Он услышал свой ответ: «Да. Через два дня. Адмиралтейство. Последние инструкции, насколько я понимаю». Мозг отказывался концентрироваться. Даже каракули Нэнси не имели смысла.

Это всё, что мне дали. Я до сих пор не уверен, что мне стоило тебе рассказывать.

Адам, сам того не осознавая, вскочил на ноги, положив одну руку на спинку стула.

«Я всё ещё чужой в Лондоне. Удивляюсь, как там люди умеют находить дорогу с одной улицы на другую». Он выставлял себя дураком. «Место, которое называют Саутуорком? Всё, что я о нём знаю, — это гостиница под названием «Георг». Оттуда я сел на дилижанс до гостиницы «Георг» здесь, в Портсмуте. Это всё, что я помню».

Боулз вышел из маленькой кладовой, опустив голову, словно прислушиваясь к чему-то вдали на корме. «Я знаю Саутуарк, сэр». Он произнёс: «Сатерк». «Знаю, сэр». Он переставил один из пустых стаканов, мысли его были где-то далеко. Он думал о таверне, где когда-то работал и где у него была отдельная комната. О шуме и переполохе, когда моряки сходили на берег с кораблей, пришвартованных на великой реке, в поисках выпивки и компании. И о преступлениях, совершённых в тех краях, об изодранных трупах, висевших на виселицах в Уоппинге и Гринвиче, словно мрачное напоминание. «Время меняется, сэр, полагаю. Не всегда к лучшему». Даже ненавистные вербовщики с опаской ступали туда, где он жил у Темзы. «В некоторых местах, сэр…» Он поднял глаза, оценивая настроение капитана. «Опасно ходить одному или без оружия».

Адам медленно кивнул, тронутый его осторожной искренностью.

«Спасибо, Боулз. Это было хорошо сказано».

Он подошёл к кормовым окнам и заглянул в лихтер, который сгибался под стойкой. На него смотрели лица. Там стояла женщина с обнажёнными ногами, держа в руках корзину с яркими шарфами, и широко улыбалась. Казалось, их не было видно.

Нэнси боялась дать ему надежду. Но что, если её информация окажется правдой? Что по какой-то причине Ловенна нуждается в нём?

Сегодня вечером его, как и положено по обычаю, развлекали офицеры на его собственном корабле. Через два дня он будет в Лондоне, вместе с Бетюном. Ещё больше секретов, хотя Джаго узнал о поездке уже через час после того, как ступил на борт.

Он повернулся спиной к сверкающей воде и перекрывающим друг друга мачтам и сказал: «Вы можете это прочитать, Боулз?» Он протянул письмо.

«Сэр?» Он лишь моргнул, но прозвучало это так, будто «конечно».

Адам проклинал собственное нетерпение. «Я не хотел проявить неуважение».

Большой нос снова повернулся. «Ничего не брал, сэр». Он почти улыбнулся. «В моём прошлом торговцы, с которыми я имел дело, ограбили бы вас до нитки, если бы вы не умели читать и распутывать их счета!»

Он поднёс письмо к отражающемуся солнечному свету. «Я знаю эту улицу, сэр. Там жили богатые люди, но им пришлось туго. Мне говорили, что сейчас всё совсем по-другому. Ходили слухи, что рядом построят новый причал». Он вернул письмо и добавил извиняющимся тоном: «Если вам не нужно идти, сэр…» Он не договорил.

Адам беспокойно заерзал по каюте. А вдруг он не собирался в Лондон по просьбе Бетюна? Никто не мог сказать, когда «Афина» будет готова к отплытию в Вест-Индию, и не изменил ли приказ кто-то из высших инстанций.

Другой возможности не будет. Никакого шанса узнать ценность этой маленькой, грубо напечатанной купюры.

У него была команда, корабль, когда у многих других не было ничего. Не «Непревзойденный», но корабль…

Он знал, чего Нэнси боялась больше всего – в нём и за него. Ей этих коротких встреч с Ловенной могло быть недостаточно. Они всё равно оставались бы незнакомцами, и его визит мог принести больше вреда, чем пользы. Он коснулся пальто, словно хотел потрогать жёлтую розу, которую видел на портрете в Фалмуте. С Бетюном или без, он знал, что ушёл бы.

Если вам не нужно идти…

Джаго прервал его размышления. «Я буду с тобой, капитан». Внезапно он насторожился, напрягся, как и всегда. Но было и что-то ещё, почти предупреждение.

Адам посмотрел на него, понимая, что ему следует отказаться. Это было что-то личное, а не повод втягивать его в нечто незаконное и опасное.

Яго, человек, который ненавидел офицеров и всех тех, кто злоупотреблял властью, которого несправедливо высекли, и который, хотя и был признан невиновным, до конца своих дней носил шрамы от кошачьего побоев.

Этот же человек позаботился о том, чтобы Дэвид Нейпир благополучно добрался до своего нового корабля с удостоверением мичмана – звания, к которому он, как известно, не раз относился с презрением. И, наконец, человек, который упустил возможность получить деньги, возможность жить так, как ему хочется, и обменял её на это.

Он сказал: «Хуже Алжира быть не может, сэр!»

Адам улыбнулся. «Я слишком многое принимаю как должное, Люк. Спасибо».

Боулз сказал: «Скоро прибудет первый лейтенант, сэр».

Адам кивнул. Он сказал Стерлингу, что хочет просмотреть судовые журналы и вахтенные списки, а также «красную книгу наказаний» – зачастую лучший показатель любого корабля, и особенно его офицеров.

Стерлинг, вероятно, подготовит его к приглашению в кают-компанию на ужин и к встрече с людьми в униформе, с которыми ему предстоит встретиться.

Он подумал о другой записке, так аккуратно сложенной в кармане. Она уже почти разваливалась, но всё, что у него осталось от неё, было. Что сказал бы грозный Стерлинг, если бы узнал тайные страхи своего капитана?

Он слегка улыбнулся. Неудивительно, что дорогая Нэнси так беспокоилась о нём.

«Старший лейтенант, сэр!»

Болито повернулся к сетчатой двери. Капитан флагмана.

Лейтенант Фрэнсис Трубридж с сожалением улыбнулся и сказал: «Вас не задержат дольше, чем необходимо, сэр. Боюсь, в этой комнате царит хаос».

Адам Болито бросил шляпу на свободный стул и оглядел большую комнату, которую он так хорошо помнил по предыдущему визиту. Казалось, по ней пронесся вихрь. Все картины, включая фрегат Бетюна, сражающийся с двумя испанцами, были расставлены в ряд вдоль одной стены, пронумерованные для переезда в его дом или, возможно, предназначенные для другой комнаты в Адмиралтействе. Коробки и гроссбухи лежали в других стопках; даже красивый винный холодильник Бетюна был накрыт грязной простыней.

Трубридж наблюдал за ним, все еще держа одну руку на дверной ручке.

«Чем выше мы поднимаемся, тем шатче положение, сэр».

Бетюн уходил, отправляясь на важный пост в Вест-Индию. И его место уже занимал другой, словно за ним закрывалась дверь.

Адам подумал, что Траубридж чувствует себя здесь как дома. Он чувствует себя непринуждённо в общении со старшими офицерами, с которыми они встречались, и всегда готов напомнить Бетьюну о любой мелочи, упущенной кем-то другим.

Гражданский член Адмиралтейского совета, личный друг Первого лорда, как вспоминал Трубридж, объяснил некоторые осложнения, возникшие после принятия различных парламентских актов и договоров, призванных контролировать, а затем и навсегда отменить работорговлю. Был англо-португальский договор, который всё ещё позволял Португалии продолжать перевозку рабов в её собственных портах, и другой, который запрещал Португалии торговлю к северу от экватора, но позволял ей продолжать торговлю к югу от него. То же самое было и с Испанией, которая, по мнению Адама, превратила в посмешище первоначальные решения. Испания и Португалия по-прежнему могли свободно торговать к югу от экватора, где даже простой моряк мог оценить богатейший урожай как в Индии, так и в Америке.

В Британии работорговля считалась уголовным преступлением. В других местах она всё ещё позволяла наживать состояния тем, кто был достаточно смел и безжалостен, чтобы рискнуть быть арестованным и наказанным.

Командование Бетюна должно было быть гибким. Необходимо было сотрудничать с кораблями других стран, но при этом обеспечивать регулярное патрулирование на наиболее вероятных судоходных маршрутах и вокруг них, чтобы любое судно, перевозящее рабов или оснащённое средствами их удержания, могло быть арестовано, а владельцы или капитаны – преданы суду.

За Траубриджем следовали два клерка, которые делали подробные записи обо всём. Когда они присоединились к «Афине» в Портсмуте, жизнь на борту королевского корабля оказалась совсем другой.

Адам также видел дело, помеченное как «Контр-адмирал Томас Херрик». Старый друг его дяди. Он вспомнил свой визит на «Unrivalled» во Фритауне, этот плавильный котел патрулей, борющихся с рабством, где происходили ужасные сцены, когда перегруженных работорговцев сопровождали в гавань, а их человеческий груз был скорее мертв, чем жив, после того как их запихнули в условия, напоминающие сцены ада.

Карты, схемы, сигналы, информация; легко было заблудиться в мелочах. Адам сохранял мысленную дистанцию, или старался. Точка зрения капитана должна была быть приоритетной: время и расстояние, наиболее благоприятные маршруты, якорные стоянки и безопасные проливы, а также надёжность или ненадёжность карт, где неотмеченный риф мог бы прорезать корабельный шпангоут, как нож сквозь масло. Пресная вода, припасы, медикаменты и распорядок дня, который поддерживал людей в форме и готовности к бою в случае необходимости.

В картографической комнате Адмиралтейства было трудно разглядеть все эти аспекты, хотя она и производила сильное впечатление.

Если у Бетюна и были какие-то сомнения, он их не показывал; он был непринуждённым, порой почти небрежным. Возможно, это тоже шло в комплекте с флагманским званием.

Открылась ещё одна дверь, и вошли двое рабочих, бережно держа между собой картину маслом. За ними последовали Бетюн и ещё один офицер, контр-адмирал.

Адам уже был представлен контр-адмиралу Филиппу Ланкастеру, чьи подвиги во время Второй Американской войны привлекли к нему внимание их светлостей.

Бетюн сказал: «Надеюсь, вам здесь будет комфортно, Филипп». Он смотрел на изображение своего фрегата, и именно тогда Адам заметил первый намёк на неуверенность, возможно, даже на тревогу. Он покидал этот безопасный мир ради неизвестности. Корабль вместо силы, стратегии и амбиций. Ланкастер указал на противоположную стену – случайно или намеренно, подумал Адам. Именно там висел фрегат, сверкая пушками, развеваясь над дымом битвы.

«Вот, я думаю».

Это был портрет человека, который только что говорил, в полный рост. Сходство было хорошее: спокойное, решительное лицо на фоне безликого моря.

Бетюн облизнул губы и улыбнулся. «Тебе нужно привести это в соответствие с современными требованиями, да, Филипп?»

На портрете Ланкастер одет в форму почтового капитана.

Нужно было что-то сказать, нарушить тишину.

«Я намеревался это сделать, сэр Грэм. Всё было устроено». Он остановился, нахмурившись, когда слуга подошёл к двери и остановился, и объявил: «Первый морской лорд готов вас принять, сэр».

Бетюн медленно расслабился. Снова взял ситуацию под контроль. «Ну, что случилось?»

Они поднимали шляпы, оглядывая развороченную комнату; только богато украшенные часы остались на месте.

Ланкастер поправил фрак и пожал плечами. «Это было в «Таймс». Художник, которого я хотел видеть, на днях упал замертво». Он прошёл мимо слуги, добавив: «Какая невнимательность, знаете ли!» Он рассмеялся.

Трубридж ждал. «Вы готовы, сэр?»

Но Адам почти не слышал его. Он хотел подойти ближе к портрету, но не мог. Не смел.

Ему не нужно было разглядывать подпись художника. Это была та же рука, что рисовала пустой рукав на портрете капитана Джеймса Болито и на портрете сэра Ричарда. Он касался своего лацкана. И жёлтой розы на моём.

Он вдруг вспомнил кают-компанию «Афины», ярко освещённую свечами и сверкающую столовым серебром. Лица, некоторые из которых к концу вечера сильно вспотели, громкий смех над шуткой Тарранта, молодого третьего лейтенанта. Пространная речь Стирлинга. Оглядываясь назад, я понимал, что это скорее дань уважения предыдущему капитану, чем приветствие.

И долгое путешествие из Портсмута в Адмиралтейство, в ходе которого Джаго сидел с ним в карете и чувствовал себя более неловко, чем когда-либо.

Вот здесь. А вот это.

Трубридж переместился и оказался к нему лицом.

«Могу ли я чем-то помочь, сэр?» Адмирал уже забыл о своих мыслях. Этот момент вдруг стал для него особенно важным, хотя он и не мог понять, почему.

Адам спросил: «Художник, о котором он упомянул. Ты знаешь его имя?»

«Да, сэр. Он однажды написал портрет моего отца. Это был Монтегю... сэр Грегори. Это случилось очень внезапно, я полагаю, сэр».

Слуга Адмиралтейства вежливо кашлянул, и Трубридж сказал: «Нам пора идти, сэр. Первый лорд не любит, когда его задерживают».

Их шаги были единственным звуком в длинном коридоре. Время от времени они проходили мимо окна, где вдали виднелись экипажи, а однажды и отряд драгунов, создавая ощущение обыденности.

Она была в этом доме. Как Андромеда. Беспомощная и одинокая.

Высокие двери были всего в нескольких шагах: комната, где сообщили великую новость. Трафальгар. Ватерлоо. И Алжир.

Трубридж вдруг сказал: «Вы можете мне доверять, сэр».

После этого он понял, что никогда не сможет забыть выражение лица капитана Болито. Его глаза. Да и не хотел.

Огромные двери распахнулись, словно по какому-то сигналу, но Адам резко повернулся и схватил флаг-лейтенанта за руку, как будто все остальное не имело значения.

«Я не уверен, что могу себе доверять!»

Путешествие казалось бесконечным, и Адам потерял счёт улицам и площадям, блеску воды, когда карета подъезжала близко к реке. Было поздно, и было совсем темно, но, казалось, повсюду были люди, и, опустив окно, он слышал стук колёс и лошадиный топот, чувствовал запах дыма и изредка аромат готовящейся еды, когда они проезжали мимо очередной таверны. Неужели в столице вообще кто-то спит?

Кучер не выказывал неуверенности, и Адам догадался, что он привык к таким поездкам, которые совершались практически незаметно или вовсе не привлекали внимания; Траубридж сам об этом говорил. Его часто нанимали старшие офицеры, не желавшие привлекать к себе внимание. Траубридж быстро учился с тех пор, как был назначен помощником Бетюна.