Он услышал свой голос: «Думаю, она попыталась предупредить Силлитоу, хотя я думал, что из всех людей он будет начеку».

«Предупредил его? Потому что я рассказал ей об опасности, которая грозит ей, если она останется на Антигуа?»

«Верность проявляется двумя способами, сэр Грэм, в чем я убедился на собственном опыте».

Бетюн вскочил на ноги. «Значит, я подверг её опасности, ты это хочешь сказать?» Он обошёл стол, его пальто разбило стакан на палубе. «Скажи мне, Адам, это всё, что меня волнует!»

Адам тщательно взвешивал свои слова.

«Если корабли исчезнут, когда мы достигнем Сан-Хосе, это не нанесёт никакого вреда, кроме нашей репутации. Нашей гордости».

Он почувствовал хватку Бетюна на своем плече и услышал одно слово: «Шахтер».

Он настаивал: «Если нет, мы можем привести наш план в действие. Этот Карнейро не станет рисковать высылкой с Кубы, когда он уже задумал отделить Бразилию от своей страны. Независимость или восстание — важно лишь то, на чьей стороне ты стоишь».

Бетюн медленно вздохнул.

«Старая голова на молодых плечах, Адам. Мне следовало бы помнить».

Он отвернулся и плеснул еще коньяка в пустые стаканы.

Когда он снова посмотрел на него, глаза его блестели – от алкоголя, эмоций или простого возбуждения. Он протянул ему стакан. «Тогда за нас! Капитаны!» Адам знал, что этого он никогда не забудет.

15. Протягивание руки

Девушка по имени Ловенна остановилась на крутой тропинке, спускавшейся от узкой прибрежной дороги, и посмотрела на залив Фалмут. Её предупреждали о камнях на этой неровной тропе; в плохую погоду она могла быть опасной.

Она посмотрела на небольшой, веерообразный пляж прямо под собой, где бывала уже несколько раз. Он стал для неё особенным, хотя она и не могла объяснить почему. И всегда в этот момент, когда прилив был на подходе, песок был твёрдым и нетронутым даже хищными чайками. Скоро прилив спадет ещё сильнее, и этот небольшой пляж соединится с более обширными просторами вокруг ближайшего мыса.

Ветерок с залива был прохладным, но она почти не чувствовала его под тяжелым плащом, который одолжила у Нэнси.

Она медленно спустилась по оставшейся части склона и ступила на каменную плиту, которую, должно быть, смыло со скалы какой-то забытой бурей. Она имела идеальную форму, словно гигантский дверной камень.

Она заправила непослушные волосы под капюшон плаща и ещё раз взглянула на залив. Был уже почти полдень, и напротив неё мыс Сент-Энтони-Хед был частично скрыт туманом или брызгами, налетающими с моря.

Уединённое место. Она знала, что если оглянется назад, то прибрежная дорога исчезнет, как и конюх, присматривавший за пони и лошадью Элизабет. Она почти чувствовала, как девочка наблюдает за ней. Любопытство, веселье – она всё ещё не знала её достаточно хорошо, чтобы понять.

Они уже трижды ездили вместе. Это будет четвёртый раз.

Пони, Джори, был образцом поведения; судя по всему, он был с нами с незапамятных времен. Элизабет заметила: «Скоро что-нибудь покрупнее и поживее, Ловенна». Она чувствовала себя в седле как рыба в воде и знала это.

Ловенна села на камень и стянула с себя сапоги. Они были сделаны из мягкой испанской кожи и идеально ей подошли, и она задумалась, где Нэнси их вообще раздобыла.

Она медленно встала. Джори был достаточно осторожен, но она чувствовала, как тяжело ей было сжимать его коленями. Она задавалась вопросом, что заставило её сделать это, когда её голые ноги сидели верхом на изношенном седле.

Элизабет объявила езду в дамском седле слишком опасной. «На этих дорогах тем более!»

Ловенна тоже могла себе это представить. Когда на залив накатила буря, ей сказали, что дорога, которая в лучшем случае была всего лишь тропинкой, стала непроходимой, а некоторые участки смыло. Она сделала первые шаги по твёрдому, мокрому песку и смотрела, как пузырьки воздуха скользят по её пальцам ног, как под давлением ступней песок меняет цвет с золотого на серебристый. К тому же было холодно, и она дрожала.

Она вспомнила письмо, которое принесли в дом Роксби этим утром, скомканное, со штампом и контрштемпелем. Она прижала его к лицу и губам. У него даже был привкус моря, Адама. Это было совсем не похоже на наблюдение за входящими в Фалмут кораблями и Каррик-роудс. Цепляясь за эти несколько драгоценных, отчаянных воспоминаний.

Адам был здесь, с ней. Она прочитала его трижды, но Нэнси промолчала, даже не упомянув, что отказалась от завтрака, прежде чем присоединиться к Элизабет на конюшне.

Хотелось услышать его голос, увидеть эту лёгкую улыбку. Ощутить его руки на себе.

Она бережно хранила воспоминания о том последнем времени, проведенном вместе. О страхе, тревоге, а затем о безудержном, неконтролируемом желании, которое, как она верила, никогда не испытает.

Он очень мало написал о корабле или о своих отношениях с вице-адмиралом.

Мне бы хотелось доставить это письмо лично, дорогая Ловенна.

Она пошатнулась, когда ее ноги погрузились в более мягкий слой песка.

Когда он вернётся в Англию? Ей приходилось затыкать уши тем, кто говорил о поручениях, выданных по прихоти какого-нибудь политика или высокопоставленного чиновника. Это всё равно был другой мир. Столько всего предстояло узнать и понять.

Она обернулась и посмотрела на пляж и на рухнувшую скалу за ним. Она увидела голову мальчика над сланцевой стеной, но больше ничего.

Что ей делать? Она снова почувствовала, как это охватило её, словно паника. Я не могу оставаться здесь вечно, хотя Нэнси и облегчает мне задачу. Я всё ещё чужая. Помнят только моё прошлое.

Она вспомнила о последнем визите в Лондон, к адвокату Монтегю. Завещание оспаривалось, и в любом случае… Но пока она была там, она встретила старейшего друга сэра Грегори, Марка Феллоуза, которому, как говорили, принц-регент вскоре должен был воздать почести за портрет, который он написал. Сюжет не был упомянут.

Феллоуз спросил её, не согласится ли она позировать ему, пока она в городе. Вполне естественно, особенно после всего, чему её научил сэр Грегори.

Элизабет неосознанно затронула эту тему вскоре после возвращения в Корнуолл; должно быть, она много думала об этом. Как и в обсуждениях её набросков русалок. Она слышала, как говорила сама себе: «Когда позируешь, становишься этюдом, а не телом».

С тех пор это чувство преследовало ее, пока она не позволила ему застать ее врасплох.

Студия на берегу Темзы, как и любая другая. Марк Феллоуз и двое-трое его коллег. Она даже этого толком не помнила.

Это было похоже на повторение кошмара.

Когда она начала раздеваться, внутри неё что-то надломилось. Как в тот момент, когда Адам и юный Трубридж ворвались в ту, другую студию, и она чуть не убила мужчину, который пытался овладеть ею, как обычной шлюхой.

Я бы убил его...

Она выбежала из комнаты. Феллоуз писал ей с тех пор, но она не знала, что ответить.

Я не чувствовала себя субъектом. Я чувствовала себя живой женщиной.

Она услышала шаги по мокрому песку и подумала, что бы подумала девушка, если бы действительно узнала ее мысли.

"Что это такое?"

Элизабет сказала: «Мне не нравится этот человек».

Ловенна заметила, что под тропой движется еще одна тень.

Нэнси познакомила его однажды, после похорон Брайана Фергюсона, и несколько раз видела его в поместье Роксби. Гарри Флиндерс был управляющим Роксби и одно время его старшим приставом, когда «король Корнуолла» был здесь мировым судьёй. Высокий, крепкого телосложения, с бодрыми и деловитыми манерами солдата. Но она слышала, как Фрэнсис, кучер Нэнси, сам бывший кавалер, однажды заметил: «Этот солдат? У нас не было такого уж недостатка в людях, даже когда Бони был по ту сторону Ла-Манша!» Очевидно, он не пользовался популярностью. Но почему Элизабет?

«Ну что, дамы, вы немного отклонились от своего обычного маршрута, не правда ли?»

Ловенна холодно улыбнулась. «Вы следили за нами, мистер Флиндерс?»

Лет сорок, может, больше. Мужчина, который заботился о себе и был амбициозен.

Она поняла, что Флиндерс несет ее ботинки.

«Я бы не оставил их валяться, мисс Ловенна. Слишком много нечистых на руку людей, даже здесь!» Он рассмеялся. «Вам ещё многому предстоит научиться, если можно так выразиться». Он снова рассмеялся. «И босиком тоже!»

Ловенна нашла другой камень и села. Это место больше не было уединённым.

«Спасибо, я справлюсь». Она медленно и размеренно натягивала каждый ботинок, чувствуя, как ветер обдувает ноги, словно находилась в студии. Глаза. Предвкушение.

«Я провожу тебя до дороги». Он помахал конюху. «Прыгай, парень! Ты здесь не для того, чтобы мечтать!»

Он полуобернулся и подмигнул. «Хотя есть о чём помечтать, а, мисс Ловенна?»

Она прошла мимо него, и письмо Адама всплыло в её памяти, словно она услышала его голос: «Я хочу, чтобы ты стала моей женой, моей любовницей, моим другом».

Элизабет указала на море и сказала: «Рыбацкие лодки возвращаются! Давайте посмотрим на них!» Она не обернулась, когда Флиндерс тяжело вскочил в седло и развернулся на дороге.

Она тихо повторила: «Мне не нравится этот человек. Он наблюдает».

Ловенна коснулась ее плеча и почувствовала, как она вздрогнула.

Она тихо сказала: «Что угодно, Элизабет, сначала расскажи мне». Они молча пошли обратно к дороге.

Приходская церковь короля Карла Мученика была практически пуста; казалось, все, кому больше нечем было заняться, спустились к воде, наблюдая за разгрузкой рыбацких лодок. Торговцы толкались друг с другом, чтобы привлечь внимание зазывалы, трактирщики и домохозяйки искали выгодные предложения, пока рыба расставлялась в корзинах вдоль причала.

В церкви царила тишина, словно воцарилось вечное безмолвие. Ловенна сидела на краю скамьи, положив одну руку на полку с молитвенниками, вспоминая тот день, когда она встретила здесь Адама; солнечный свет лился сквозь большое окно над главным алтарем, точно так же, как и в тот день.

Она окинула взглядом скамьи: три-четыре склонили головы, молясь в уединении или просто наслаждаясь уединением. Маленькая женщина в халате полировала большую мраморную купель и её изящную резную крышку, и ни то, ни другое, казалось, не нуждалось в её заботе.

Она услышала мужской голос, словно эхо, доносившийся из-за одной из галерей, и ответ Нэнси Роксби. Она пришла к викарию по какому-то вопросу и пригласила Ловенну присоединиться к ней.

Ловенна разглядывала мемориальные доски и мемориальные надписи, бюсты и кое-где резные изображения одного из сыновей Фалмута. Походы в чужие земли, морские сражения и кораблекрушения у безжалостного побережья Корнуолла: здесь помнили многих героев. Нэнси, наверное, думала о них, о своей семье, об отце и братьях, обо всех тех, кто внимательно следил за ней, выстроившись вдоль стен и лестницы старого серого дома.

По дороге из дома она спросила: «Слышала, ты снова на своём маленьком пляже?» Она не стала дожидаться ответа или опровержения. «Да, Флиндерс мне рассказал. Он, знаешь ли, не очень-то скучает. Хороший работник, честный и надёжный. Роксби выбрал его именно по этим причинам».

Ловенна улыбнулась. Она всегда называла своего покойного мужа Роксби, никогда не по имени. Как будто его присутствие, даже сейчас, было слишком сильным, чтобы его подавлять. Потому что она всё ещё нуждалась в нём.

Нэнси также поделилась своей обеспокоенностью делами двух соседних поместий. Дэниел Йовелл был для Брайана Фергюсона надёжной опорой и оказывал ему огромную помощь в его неизменно сложной бухгалтерской работе и отношениях с арендаторами и фермерами.

Нэнси закрыла перегородку в вагоне и сказала: «Но я не могу ожидать, что он будет делать все, теперь, когда бедного Брайана больше нет с нами».

Она чувствовала, что Йовеллу не нравится работать с Флиндерсом. Он уже проявил готовность помочь здесь, в церкви, где воскресная школа Фалмута расширялась, включая дневное обучение, – первая, как она думала, в Корнуолле.

Нужно было что-то делать. Адвокаты не могли загнать овец в стадо или организовать резку шифера для амбаров и стен.

Она поерзала на жёсткой скамье; её тело прекрасно помнило уроки верховой езды. С отвращением она вспомнила замечание Флиндерса о её босых ногах на песке.

Она пыталась выбросить это из головы. Она была гостем, не имевшим права критиковать или вмешиваться.

Её мысли задержались на письме Адама и томлении, которое было таким же, как и её собственное. Можно ли к этому привыкнуть, и если да, то теряешь ли ты что-то – какую-то независимость, какую-то самость?

«А, вот ты где, дорогая!» Нэнси подошла к двери скамьи и остановилась, оглядывая церковь, тени и мерцающие цвета в окнах. «Ты обязательно должна встретиться с викарием, Ловенна, когда будет минутка. Он захочет с тобой познакомиться». Она импульсивно коснулась её руки, словно Адам или снова молодая девушка. «Прежде чем Адам вернётся домой».

Ловенна сошла со скамьи. Когда он коснулся её…

«Если бы только…» Она остановилась и протянула руку. «Что случилось, Нэнси? Что-то не так?»

Нэнси покачала головой, но, казалось, не могла говорить. Одна из одиноких фигур встала, выходя из небольшой часовни, где Ловенна видела старые флаги и знамёна. Мужчина в тёмной одежде, скованно пробираясь мимо стола, заваленного книгами. Выделялись лишь его седые волосы, но в редких лучах солнца они казались почти белыми.

Казалось, он осознавал, что они были там, разделенные рядами пустых скамей и маленькой уборщицей у купели.

Нэнси позвала, и ее голос разнесся в тусклом воздухе.

«Томас!» Она почти рыдала. «Томас Херрик! Это действительно ты!»

Херрик протиснулся сквозь последний барьер и, переведя взгляд с одного на другого, взял Нэнси за руку и принялся её разглядывать. Его треуголка, не заметив, упала на плитки. Именно тогда Ловенна увидела, что у него только одна рука.

Нэнси тихо сказала: «Это Томас Херрик, лучший друг моего брата Ричарда, который стал частью нашей жизни давным-давно». Она смотрела, как он поднёс её руку к губам, и видела лицо, которое так хорошо помнила, постаревшее и загорелое, как кожа, но глаза остались прежними, голубыми и ясными: молодой лейтенант всё ещё здесь, смотрит вдаль. Она улыбнулась. «Контр-адмирал Херрик, каким он теперь стал».