Катер нырнул в желоб, а затем снова поднял корму, словно прыгающий дельфин. Даже без подзорной трубы он видел ухмылку на лице капитана, ярче любых слов и правил дисциплины. Он видел это своими глазами, когда эти же люди сомневались в своей способности сражаться и побеждать, видел, как некоторые из них касались его руки, когда он проходил мимо них. Победители.

Он резко крикнул: «Приготовьтесь встретить капитана!»

Но боцман и его команда уже были там. Как и он сам, они ждали с блоками и тали, возможно, даже не зная зачем.

Он увидел маленькую фигурку в простом синем пальто, промокшую насквозь, как и все остальные: Ритцен, клерк казначея. Тихий, задумчивый человек, вряд ли способный спровоцировать цепочку событий, которая могла закончиться военным трибуналом или чем-то похуже. Но Ритцен отличался от остальных. Он был голландцем и поступил на службу в королевский флот, когда его спас английский шлюп после того, как во время шторма его смыло за борт, а собственный капитан оставил умирать.

Ритцен сошёл на берег Мальты вместе с казначеем Трегиллисом, покупая фрукты у местных торговцев, чтобы не тратить целое состояние у официальных поставщиков. Он познакомился с моряками с голландского фрегата «Тритон», который ненадолго зашёл на остров. Его капитан, коммодор, нанёс визит лорду Родсу.

Гэлбрейт точно помнил этот момент после очередного долгого дня парусных и артиллерийских учений и, казалось бы, бесконечного потока сигналов, в основном, как оказалось, направленных в адрес «Непревзойденного».

Все знали, что это неправильно и несправедливо, но кто осмелился бы сказать это? Гэлбрейт отправился в большую каюту, где обнаружил капитана в кресле, с раскрытыми письмами на коленях и кубком коньяка, дрожащим рядом с ним в такт каждому удару румпеля.

Отчаяние, смирение, гнев: было все это и ничего из этого.

Доложив о состоянии корабля и подготовке к ночному пребыванию на стоянке, Гэлбрейт рассказал ему о клерке казначея. Ритцен подслушал, что голландский фрегат направляется в Алжир, его продажа уже одобрена и одобрена голландским правительством. Это было словно увидеть, как кто-то оживает, как открывается дверь на свободу, хотя всего несколько мгновений назад там был лишь пленник.

«Я понял, что на борту «Фробишера» творится что-то странное, как только услышал об этом!» Адам в два шага переместился от кресла к залитым солью кормовым окнам, тёмные волосы упали ему на лоб, и тяжесть командования на мгновение забылась. «Коммодор командует одним фрегатом! Одно это должно было подсказать мне, если бы никто другой не был готов!»

Возможно, Родс забыл или считал, что это никого не касается. Возможно, записи Бетюна не были изучены. Гэлбрейт посчитал это маловероятным, но, увидев блеск в глазах капитана, он понял это наверняка.

«Я увижусь с адмиралом…» Он, должно быть, видел сомнение на лице Гэлбрейта. Рисковать новой конфронтацией, да ещё и на словах клерка казначея, казалось безрассудным, если не просто опасным. Но в голосе Болито не было никаких сомнений. «Такие сведения бесценны, Ли! Для любого морского офицера время и расстояние — настоящие враги. Этот человек высказался, и я хочу, чтобы его слова были услышаны!»

Он смотрел на прыгающие призраки брызг, разбивающихся о толстое стекло, и именно тогда Гэлбрейт увидел медальон на столе рядом с кубком. Красивое лицо, высокие скулы, обнажённые плечи. Он никогда не видел её, но знал, что это Кэтрин Сомервелл. Та женщина, которая презрела светское общество и покорила сердца флота и всей страны.

Гэлбрейт отступил от промокшей сетки гамака. Он промок до нитки, но ничего не чувствовал. Он подавил дрожь, но это был не холод или страх. Это было нечто гораздо более сильное.

«После того, как вы закрепите катер, мистер Партридж, передайте от меня привет казначею и выдайте двойной стаканчик команде судна». Он увидел, что маленький клерк пристально смотрит на него. «И также для Ритцена».

И так же внезапно, как он ушел, капитан снова оказался здесь, на струящейся палубе, со своими задыхающимися, торжествующими гребцами.

Он встряхнул треуголкой и бросил ее слуге.

«Всем офицерам и уорент-номерам через десять минут, пожалуйста, на борт». Тёмные глаза были повсюду, даже когда он откидывал с лица мокрые волосы. «Но сначала я должен поговорить с вами».

Гэлбрейт ждал, вспоминая момент, когда жена Бейзли протянула ему руку для поцелуя. Эта мысль тронула его тогда: как гармонично они смотрелись вместе. Ему хотелось посмеяться над собственной глупостью. Теперь он уже не был так уверен.

Затем Адам тихо заговорил, так тихо, словно разговаривал сам с собой. Или с кораблём, подумал Гэлбрейт.

«Молю Бога о попутном ветре завтра». Он коснулся руки своего лейтенанта, и Гэлбрейт понял, что жест неосознанный. «Ибо тогда нам придётся сражаться, и только Он может нам помочь».

Лейтенант Мэсси оглядел переполненную каюту, его смуглое лицо оставалось бесстрастным.

«Все присутствуют, сэр».

Адам сказал: «Сядь, где сможешь, если сможешь». Это дало ему больше времени подумать, собраться с мыслями и сказать то, что он собирается сказать.

Каюта была полна; присутствовали даже младшие уорент-офицеры; некоторые из них осматривались по сторонам, словно ожидали обнаружить что-то необычное в этой самой священной части своего корабля.

Адам чувствовал, как корпус судна тяжело движется под ним, но теперь он стал устойчивее, ветер поддерживал его, а все звуки были приглушены расстоянием.

Он мог представить себе Гэлбрейта, ходящего по квартердеку наверху, и вспомнил его лицо, когда он обрисовывал возможные варианты действий, как он это делал лорду Родсу.

Теперь на вахте стоял Гэлбрейт, единственный офицер, отсутствовавший в каюте.

Два офицера Королевской морской пехоты – яркое пятно цвета, гардемарины, перешептывающиеся в своей собственной группе, и молодой Беллэрс, стоящий рядом с лейтенантом Винтером и Кристи, молчаливым штурманом. Хирург тоже присутствовал, затмевая тощую фигуру Трегиллиса, казначея. Несмотря на тесноту, остальные уорент-офицеры, основа любого боевого корабля, умудрялись держаться поодаль. Странас, канонир, стоял со своим другом плотником, «Старым Блейном», как его называли, хотя ему ещё не было сорока. Ни один из них не мог определить курс или пеленг по карте, и, как большинство профессиональных моряков, они охотно предоставляли подобные задачи тем, кто этому обучен. Но поставьте их рядом с вражеским кораблём, и они будут вести огонь из орудий и устранять повреждения, полученные каждым смертоносным бортовым залпом. И помощники штурмана: они будут держать корабль под контролем, зная, что являются первостепенными целями для любого вражеского стрелка. Флаг и причина были второстепенными, когда речь шла о выживании в первых смертельных объятиях.

Даже не глядя, он знал, что его клерк, Ашер, сидит за столом, готовый записать эту редкую встречу, держа в кулаке платок, чтобы заглушить кашель, который медленно убивал его.

Единственным отсутствующим лицом был Джордж Эвери. Даже когда Адам излагал свои убеждения адмиралу Родсу, он думал об Эвери, как будто говорил от его имени.

Так много раз они говорили вместе о его службе с

Сэр Ричард, его дружба с Кэтрин. Гэлбрейт тоже затронул эту тему, всего несколько минут назад в этой же каюте.

Думаю, он знал, что умрёт, сэр. Думаю, он утратил волю к жизни.

Он окинул взглядом борт каюты. Большие восемнадцатифунтовые орудия крепко держались за запечатанными иллюминаторами, но цеплялись за толстые казённые канаты, покачиваясь на палубе. Как будто они были беспокойны и нетерпеливы.

Но вместо этого он увидел кормовую каюту Фробишера, огромный корабль, почти презрительно скользящий по бурлящей воде. Где его дядя сидел и мечтал; возможно, верил, что наконец-то к нему протянута рука.

Удивительным было хмурое молчание адмирала, пока он объяснял причину своего визита.

Снова Эйвери… Как он описывал их встречу с Мехметом-пашой, наместником дея и главнокомандующим в Алжире. Лицом к лицу, без кораблей поддержки, кроме меньшего двадцативосьмипушечного фрегата «Хальцион». Он сейчас был там, пережидал ту же непогоду, с тем же молодым капитаном, который служил мичманом под командованием Джеймса Тайака, в этом самом море во время битвы на Ниле.

Эйвери ничего не забыл и заполнил блокнот всевозможными фактами, от варварских зверств, свидетелем которых он стал недалеко от того места, где они вырезали Ла Фортюн, тысячу лет назад, или так казалось, даже до названий кораблей, пришвартованных там, и испанского наёмника, капитана Мартинеса, который слишком часто переходил на другую сторону ради собственного блага. Этот приказ, так или иначе, станет для него последним. Адам, казалось, слышал отчаянный голос Ловатта, умирая здесь, прямо за ширмой своей спальни. Там, где он держал на руках мальчика, которого Нейпир обнимал, убеждая себя, что он – тот самый сын, который отвернулся от него.

Он облизнул пересохшие губы, ощущая тишину, пристальное внимание, взгляды, с трудом осознавая, что разговаривает с этими людьми уже несколько минут. Даже шум на борту казался приглушённым, так что скрип пера Ашера в тишине казался громким.

Он сказал: «Я верю, что мы будем сражаться. Главную атаку проведут флагман и «Принс Руперт», а в нужный момент — бомбардировщик «Атлас». Возможно, это всего лишь жест, ради которого стоит рискнуть кораблями и жизнями. Не мне судить». Он сдержал злость, словно врага. «Место «Непревзойденного» будет зависеть от ветра. Наш корабль — самый быстрый и, не считая двух лайнеров, лучше всех вооружен». Он улыбнулся, как и на катере, чтобы собрать гребцов для ответного удара. «Мне не нужно добавлять: лучший корабль!»

Родс настоял на своём. Бомбардировка будет произведена без промедления после очередного сообщения об очередном нападении на беззащитных рыбаков и убийстве их экипажей. Это могло бы стать достойным началом назначения адмирала.

Он снова подумал о голландском фрегате. Целесообразность, жадность – кто знает? Великим умам, планировавшим подобные сделки, никогда не приходилось сталкиваться с жестокими последствиями ближнего боя. Возможно, у голландского правительства были новые планы заморской экспансии. У них уже были территории в Вест-Индии и Ост-Индии, так почему бы не сделать то же самое в Африке, где правители вроде дея могли воспрепятствовать даже самым решительным действиям империи?

Такие дела оставляли людям вроде Бэйзли… его разум на секунду затуманился… и Силлитоу. Он видел, как лейтенант Винтер пристально смотрит на него. Или на своего отца в Палате общин и ему подобных.

«Голландский фрегат «Тритон», или как его теперь называют, — мощное судно…»

Он снова услышал Родса, его уверенность и ярость вернулись, как сильный шквал.

«Они не посмеют! Я могу взорвать этот корабль!»

Он продолжил: «Я не знаю, чего ожидать. Я просто хотел поделиться этим с вами». Он сделал паузу и увидел, как О’Бирн огляделся, словно ожидая увидеть в каюте кого-то нового. «Ведь мы из одной компании».

Он уже заметил сомнение на мрачном лице Мэсси. Он знал карту, записи в журнале Кристи, и теперь он знал,

«Непревзойдённый» занял позицию у самого наветренного берега. Родс не мог бы выразиться яснее.

«Будьте довольны тем, что наблюдаете за флангом ради разнообразия!»

Даже капитан флагмана открыто предупредил его, прежде чем он спустился на катер.

«Ты нажил себе врага, Болито! Ты идёшь слишком круто к ветру!»

Конечно, на военном суде он будет отрицать любые подобные высказывания.

Они уже выходили из каюты, и Ашер склонил голову в приступе кашля.

О’Бейрн ушёл последним, как и предполагал Адам. Они стояли друг напротив друга, словно двое мужчин, неожиданно встретившихся в переулке или на оживлённой улице.

О’Бейрн сказал: «Я рад, что ношу шпагу только для украшения, сэр. Я считаю себя справедливым человеком и опытным хирургом». Он попытался улыбнуться. «Но командование? Я могу лишь наблюдать издали и быть благодарным!»

Хирург вышел на свет и с удивлением увидел, как обшивка дымится на тёплом ветру, словно сам корабль горел. Ему так много хотелось сказать, поделиться. А теперь было слишком поздно. Перед отплытием из Англии он встретил предыдущего хирурга Фробишера, Пола Лефроя; они были знакомы много лет. Он грустно улыбнулся. Лефрой теперь был совершенно лысым, его голова была словно отполированное красное дерево. Хороший врач и надёжный друг. Он был рядом с сэром Ричардом Болито, когда тот умер. О’Бейрн представил это в словах друга, так же как увидел отголоски на лице своего молодого капитана, и сейчас он посмотрел на корму, словно ожидая увидеть его.

Лефрой сказал: «Когда он умер, я почувствовал, что потерял часть себя».

Он покачал головой. Для судового врача, даже после нескольких стаканов рома, это было нечто.

Но по какой-то причине легкомыслие не помогло. Образ остался.

Нейпир, слуга капитана, смотрел, как уходит О’Бейрн, и знал, что капитан будет один, возможно, ему нужно выпить или просто поговорить, как это иногда случалось. Возможно, капитан не понимал, что это значит для него. Мальчика, который хотел уйти в море, стать кем-то.

И теперь он им стал.

Он потрогал карман и нащупал сломанные часы, щиток которых был пробит надвое мушкетной пулей, а на нем была выгравирована русалочка.

Капитан, казалось, был удивлен, когда спросил, можно ли оставить лодку себе, а не выбрасывать ее за борт.

Он обернулся, услышав звук точильного камня и скрежет стали. Стрелок тоже вернулся, наблюдая за заточкой абордажных сабель и смертоносных абордажных топоров.

Он обнаружил, что может с этим столкнуться. Принять это.

Он снова прикоснулся к сломанным часам и серьёзно улыбнулся. Он больше не был один.

Джозеф Салливан, моряк, участвовавший в Трафальгарском сражении и самый опытный впередсмотрящий на «Непревзойденном», остановился, поднявшись на балки, и взглянул вниз на корабль. Некоторым потребовались годы, чтобы привыкнуть к высоте над палубой, к дрожащим вантам и опасному такелажу; некоторым так и не удалось. Другим же так и не представилось возможности. Падения были обычным делом, и даже если несчастный впередсмотрящий падал в море, он вряд ли бы оправился. Если бы корабль вовремя лег в дрейф.