Целый день ждал. Всё оказалось хуже, чем он думал, хуже, чем предупреждал Унис. «Она правильно сделала, что держалась подальше, пока всё это происходит, и ты это знаешь. Как бы это выглядело, многие бы так сказали. Морячка, но и гордая, и это правда! Посмотри, что случилось с леди Гамильтон. Все обещания и улыбки обратились в ничто. Наша леди Кэтрин не похожа ни на одну из них. Знаю, я видел её в той проклятой лодке после крушения, и в другие разы, как они вдвоем смеялись и гуляли вместе, как ты. Мы больше таких не увидим, запомни меня!»

Фергюсон снова потрогал пустой рукав. «Кажется, я решил, что перебарщиваю со своими обязанностями. По крайней мере, мне так казалось. Чёрт возьми, Джон, я больше ничего не знаю!»

«Всё записано. Ваше положение здесь в безопасности. Сэр Ричард позаботился об этом, как и обо всех остальных». Он вдруг отвёл взгляд. «Кроме него самого, упокой Господь его».

Фергюсон сидел за столом. Сэр Ричард всегда называл Олдэя своим дубом, и вдруг он понял это и был благодарен за это.

Он сказал уже спокойнее: «А потом она пошла в большую комнату, в их комнату». Он указал в сторону дома. «Она сказала адвокату, что портрет сэра Ричарда должен быть вывешен вместе со всеми остальными членами семьи. Фотографии Чейни и Кэтрин, по её словам, можно убрать, если она этого захочет».

Олдэй спросил: «Она останется на ночь?»

«Нет. Плимут. С вице-адмиралом Кином».

Эллдей глубокомысленно кивнул, его лохматая голова отражала солнце. Он любил бывать здесь. Он всегда называл себя «своим», пока удача не подарила ему Унис и маленькую гостиницу в Фаллоуфилде.

«Надеюсь, вы будете внимательны к шквалам!»

Конюх просунул голову в дверь, но замешкался, увидев Олдэя, который стал своего рода легендой в Фалмуте после последнего сражения сэра Ричарда Болито.

Фергюсон спросил: «Что случилось, Сет?»

«Они идут сейчас, мистер Фергюсон!»

Фергюсон встал и глубоко вздохнул.

«Я ненадолго».

Олдэй сказал: «Мы с тобой делали и гораздо худшее вместе, Брайан, помнишь?»

Фергюсон открыл дверь и впервые улыбнулся.

«Вот это было тогда, старый друг».

Он прошел по двору, и под ногами у него было такое привычное ощущение, что в темноте он узнал бы каждый булыжник.

Он обдумывал вопрос Олдэя. Сильно ли она изменилась? Он видел её сейчас, на широких ступенях, ведущих к входу, элегантную в тёмно-красном платье, шляпка, которая, как он догадался, была в моде в Лондоне, затеняла её лицо. Ей было под сорок, с такими же волосами осеннего цвета, как у молодой жены, которую она заменила после гибели Чейни Болито в автомобильной катастрофе. Трудно было поверить, что он сам, одной рукой, нес её, ища помощи, когда она и её нерождённый ребёнок уже были мертвы.

По жестокой иронии судьбы Ричард Болито и его «дуб» нашли Белинду почти в тех же самых обстоятельствах после аварии на дороге.

Её лицо не улыбалось, губы были сжаты сильнее, чем он помнил. Он старался не думать о едком подведении итогов Эллдэя. Высокомерно и могущественно.

Она разговаривала с адвокатом, внимательным, похожим на птицу человеком, в то время как Грейс ждала в стороне со связкой ключей в руке.

Фергюсон увидел выражение её лица и почувствовал, как его гнев снова поднимается. Грейс, лучшая экономка, о которой только можно мечтать, и жена, которая ухаживала за ним, несмотря на боль и депрессию после потери руки в Сент-Сенте, висела на нём, словно ничтожество.

«Вот, Фергюсон. Я сейчас уйду. Но надеюсь вернуться в понедельник, если позволит погода». Она прошла через двор и остановилась. «И мне бы хотелось видеть больше дисциплины среди слуг».

В её глазах читалось презрение и насмешка. Фергюсон сказал: «Они все обучены и заслуживают доверия, миледи. Местные жители».

Она тихо рассмеялась. «Ты имеешь в виду не иностранцев, как я? Мне кажется, это странно».

Он тоже чувствовал её запах. Пьянящий, совсем не такой, как он ожидал. Он вспомнил тонкий аромат жасмина в своём кабинете.

Она спросила: «Все ли лошади учтены среди прочего скота?»

Фергюсон увидел, как ее взгляд устремился к ближайшему стойлу, где крупная кобыла Тамара мотала головой в теплых солнечных лучах.

Он сказал: «Это подарок от сэра Ричарда».

Она очень нежно похлопала его по руке. «Я знаю. Тогда ей понадобятся физические упражнения».

Фергюсон внезапно ощутил боль, подобную той, которую он видел в глазах Грейс.

«Нет, миледи, на ней регулярно ездили, пока...»

Она снова улыбнулась; у неё были идеальные зубы. «Забавно звучит, правда?» Она взглянула на карету, словно с нетерпением. «Возможно, я сама покатаю её в понедельник». Она снова посмотрела на дом, на окна комнаты, выходящие на море. «Надеюсь, у вас есть подходящее седло?»

Фергюсон чувствовал, что она знает это и ей это нравится, она издевается над ним.

«Я могу достать один, если вы намерены…»

Она медленно кивнула. «Она, кажется, пользовалась седлом, как мужчина? Как удачно!»

Она резко отвернулась, и ей помогли сесть в экипаж. Они смотрели ему вслед, пока он не выехал на узкую дорогу, а затем вместе пошли к своему коттеджу.

Фергюсон сказал: «Я скоро отвезу Джона обратно в Фаллоуфилд».

Грейс взяла его за руку и повернула к себе. Она видела его лицо, когда они были в комнате с тремя портретами и кроватью адмирала. Леди Болито уже избавилась от портрета Чейни; именно Кэтрин нашла и вернула его. Брайан был хорошим человеком во всех отношениях, но он никогда не понимал женщин, особенно Белинд этого мира. Кэтрин всегда будет врагом Белинды, но любовь Чейни ей никогда не удастся захватить.

Когда они вошли, Оллдей попытался встать со стула, но Грейс махнула ему рукой, останавливая его.

«Плохо?» — только и сказал он.

Фергюсон резко ответил: «Мы не будем иметь никакого права голоса, это точно».

Грейс поставила ещё один стакан. «Вот, любовь моя. Ты этого заслужила». Она перевела взгляд с них на пустой камин, на старого кота, свернувшегося клубочком в углу. Дом. Он был всем; это было всё, что у них было.

Она вспомнила, как Брайан описывал те моменты первого визита Адама сюда после смерти дяди, когда он поднял старый меч и прочитал письмо, которое оставила ему Кэтрин.

«Как будто годы назад», — сказал он, — «как будто снова увидел молодого капитана Болито». Конечно, ничто не могло всё это разрушить.

Она с мягкой решимостью сказала: «Мне нужно запереть», – и посмотрела на них обеих, скорее опечаленная, чем разгневанная мелочной злобой одной женщины. «Бог скажет своё слово. Я поговорю с Ним».

Тело обнаружил Том, береговой охранник. Примерно год назад он бы сделал это раньше. Он ехал, не спеша, уткнувшись подбородком в шейный платок, и мысли его были лишь вполголоса. Как и его лошадь, он был настолько знаком со всеми тропами и тропинками на этом диком побережье, что всегда воспринимал их как должное. Позади него ехал его молодой спутник, старавшийся не беспокоить его и не раздражать ненужными вопросами и замечаниями; он был славным малым, пусть и неопытным, и должен был стать хорошим береговым охранником. Он размышлял и теперь заменит меня на следующей неделе. Было трудно принять это, хотя он и знал, когда закончится его служба, и ему уже предложили работу на почте в Труро. Но после всего, что он видел и делал в этих одиноких и часто опасных патрулях, это было нечто неизведанное и, возможно, лишенное какой-то особой пикантности.

Он слышал всё о приходах и уходах в старом сером доме, доме Болито, на протяжении поколений. Адвокаты и клерки, чиновники – все лондонцы и незнакомцы. Что они знали об этом человеке и его памяти? Том был там, в гавани, когда пришло известие о смерти адмирала. Он был в старой церкви на поминальной службе, когда флаги были приспущены, а молодой капитан Адам Болито занял место рядом с леди Сомервелл. Он вспоминал, как встречал её на этом самом берегу, идущую пешком, едущую верхом или просто высматривающую корабль. Его корабль, который больше никогда не приплывёт.

И сначала он подумал, что это она – это цветное пятно, кусок одежды, изредка колышущееся на ветру с залива Фалмут. Это было одно из её любимых мест.

Как в тот раз, когда она присоединилась к нему в бухте под Прыжком Тристана и держала на руках маленькое, изломанное тело девочки по имени Зенория. Всё это время.

Он обнаружил, что падает с седла, пробежав последние несколько ярдов вниз по склону, где старая разрушенная стена стояла наполовину погребенная под дроком и дикими розами.

А затем он увидел ее лошадь, Тамару, еще одно знакомое зрелище во время своих одиноких патрулей над морем.

Но это была не Кэтрин Сомервелл. Он засунул руку ей под одежду, обхватил её грудь, чувствуя, как она смотрит на него сквозь вуаль над шляпой. Но сердце, как и глаза, было спокойно.

Он должен был это знать; наклон головы сказал ему кое-что об этом, хлыст на шнурке вокруг сжатой в кулак руки в перчатке и кровавые рубцы на боку кобылы сказали остальное.

Тамара бы знала. Удержалась бы, даже если бы её избили, от прыжка через старую стену. Она бы знала…

«Что случилось, Том?»

Он забыл о своём спутнике. Он смотрел на тёмные очертания старого дома, едва видневшиеся над склоном холма.

«Приведите помощь. Я останусь здесь». Он взглянул на седло, которое соскользнуло, когда женщину сбросили.

«Ему есть за что ответить». Он описывал дом. Но его спутник уже скакал вниз по склону, и не было слышно ничего, кроме ветра с залива.

13. Зависть

ЧЕРЕЗ ВОСЕМЬ ДНЕЙ после прибытия в Гибралтар «Unrivalled» был практически снова готов к выходу в море. Пим, флаг-капитан контр-адмирала, сдержал своё слово и предоставил всё, что мог, для ускорения ремонта и замены стоячего и бегучего такелажа, который уже не подлежал восстановлению.

Но дело было гораздо глубже. Адам Болито видел и чувствовал это с первого дня. В людях появилось новое упрямство и своего рода обида на то, что кто-то мог подумать, будто команда «Unrivalled» не сможет справиться без посторонней помощи или вмешательства.

Некоторые из раненых, переведенных на берег в более комфортные условия, вернулись на борт, горя желанием помочь и не желая разлучаться с знакомыми лицами и голосами.

Адам предполагал, что он сможет подняться на борт и отправиться в путь без помех со стороны пассажира, которого описал контр-адмирал Марлоу.

Письменные приказы мало что объясняли, лишь подчёркивая необходимость спешки и, прежде всего, безопасности. Как сказал Пим: «Хватит сражений, Болито!»

Любопытно, что именно третий лейтенант, Дэниел Винтер, смог предоставить больше информации. Сэр Льюис Бэзли был хорошо известен в политических кругах, которые посещал отец Винтерса. Этот практичный бизнесмен в значительной степени отвечал за проектирование и строительство оборонительных сооружений вдоль южного побережья Англии от Плимута до Нора, когда французское вторжение казалось вполне реальным, он был посвящён в рыцари за свои усилия, и предполагалось, что его следующим назначением станет Мальта, где укрепления мало изменились с тех пор, как была установлена первая пушка. Если и оставались какие-то сомнения относительно будущего Мальты, то они рассеялись. Крепость в узком средиземноморском проливе, и тот, кто ею командует, держал ключ к Гибралтару и Леванту.

Но надежды Адама были разрушены прибытием к Камберлендской скале, величественного индийца; он был с Гэлбрейтом накануне утром, когда тот бросил якорь. Как и большинство кораблей компании «Джон», он был впечатляюще вооружён и, без сомнения, столь же хорошо укомплектован экипажем. HEIC щедро платила офицерам и матросам и предлагала другие финансовые льготы. Мысли Адама на этот счёт разделяло большинство морских офицеров: если бы королевскому флоту было уделено столько же денег и внимания, война могла бы закончиться вдвое быстрее.

Ему сказали, что никаких церемоний не будет; великий человек переместится в более скромные удобства фрегата и отправится своей дорогой.

«Чем скорее, тем лучше», — подумал Адам.

Сегодня утром он посетил флагман, и Пим поздравил его с внешним видом корабля и с той скоростью, с которой боевые шрамы были скрыты, если не сказать удалены. Смола, краска и полироль могли творить чудеса, и Адам гордился людьми, которые это сделали.

Сильный синяк в паху практически не заживал, и боль неизбежно возвращалась именно тогда, когда ему больше всего требовались вся его энергия и терпение.

Но ещё большим и гораздо более приятным сюрпризом для него стали около двадцати моряков, добровольно записавшихся на службу после его обещания сделать всё возможное для любого, кто будет сражаться за «Непревзойдённый». Гэлбрейт не разделил его удивления, сказав лишь, что, по его мнению, все должны были без вопросов записаться. Десять из этих моряков были убиты или ранены в бою.

Адаму было интересно, что бы об этом подумал Ловатт.

Как он написал в своём докладе Адмиралтейству: «Я дал им слово. Без них мой корабль бы пропал». Возможно, это развеет несколько тайн из того места. Он также задался вопросом, как поступил бы Бетюн, оказавшись в такой же ситуации. Человек между двумя разными ролями. Той, которую он знал молодым капитаном. Той, которую он проживал сейчас.

Гичка «Непревзойдённого» разворачивалась по широкой дуге, возвращаясь с флагмана. Адам наклонился вперёд, прищурившись от яркого света, изучая обводы и дифферент своего судна. Каждый день его обносили по кораблю, чтобы убедиться, что дополнительные запасы, даже перемещение пороха и ядер из одной части корпуса в другую, никоим образом не помешают его маневренности при любых условиях. Он улыбнулся про себя. Даже снова в бою.

Он вспомнил шумное празднование в честь Беллэрса, прибывшего в кают-компанию. Он принял правильное решение: у Беллэрса были все задатки настоящего офицера. Он вспомнил интерес контр-адмирала. Есть ли у него семья? Связи? Но многие старшие офицеры думали точно так же, как Марлоу, когда речь заходила о повышении в должности; он помнил одного капитана, который совершенно откровенно выражал своё нежелание повышать кого-либо с нижней палубы до офицерского звания. «Всё, что вы делаете, — настаивал он, — это теряете хорошего человека и создаёте плохого офицера!»