Капитан Росарио отскочил от рулевого, сложив ладони рупором, и диким взглядом уставился на возвышающиеся над ними мачты фрегата. Кортик вонзился ему в бок, и он упал, не издав ни звука.

Даже в конце он, должно быть, понимал, что ничто из того, что мог сделать Адам, не сравнится с ужасом, который его новые хозяева обрушили бы на тех, кто их предал.

Было уже слишком поздно. Руль был сильно завален, расстояние сокращалось, и бушприт «Росарио» врезался в корму фрегата, словно бивень, и разлетелся на куски, а канаты и развевающиеся паруса загородили абордажную команду Винтера, когда они хлынули вверх и за борт.

Адам вытащил вешалку и помахал ею.

«Вперед, ребята!» Люки распахнулись, и люди побежали, наполовину ослепленные солнечным светом, увлекаемые вперед своими товарищами, уже позабывшими о своем рассудке.

Адам ухватился за свисающий трос и перелез через перила фрегата, поскользнувшись и чуть не упав между двумя корпусами.

Незнакомый голос прохрипел: «Не покидайте нас сейчас, сэр!» И раздался ужасный смех. С ним могли сравниться только морские пехотинцы в алых мундирах, кое-как державшие строй, со штыками, словно лёд в солнечных лучах, и капитан Бозанкет, кричавший: «Вместе, морские пехотинцы! Вместе!»

Адам заметил, что его лицо было того же цвета, что и его прекрасная туника.

К грохоту криков, лязгу стали и воплям избиваемых людей присоединился скорбный звук рога или трубы.

Абордажную команду не нужно было уговаривать. За дымом и разбегающимися парусниками была открытая вода. Море. Всё, что у них было. Всё, что имело значение.

Адам замер на месте, когда молодой лейтенант преградил ему путь. Вероятно, он был единственным офицером, оставшимся на борту.

«Сдавайся!» — эта мысль не покидала его. Особенно в такие моменты. «Сдавайся, чёрт возьми!»

Лейтенант опустил саблю, но вытащил из-под пальто пистолет. Он ухмылялся, ухмылялся, прицеливаясь, уже за пределами досягаемости.

Джаго рванулся вперёд, но остановился рядом с Адамом, когда французский офицер закашлялся и пошатнулся, прижавшись к трапу. В спине у него торчал абордажный топор.

Адам посмотрел на вымпел на мачте. Ветер всё ещё дул им в лицо.

«Руки вверх! Отпустить топсели!»

Как они могли надеяться на это? Вытеснить корабль из защищённой гавани?

«Режь трос!» Он вытер рот и почувствовал вкус крови на руке, но не мог вспомнить ни одного боя. Одни сдавались, других выбрасывали за борт, живыми или мёртвыми — неважно.

«La Fortune» оторвалась от земли, ее корпус уже пришел в движение, поскольку первые марсели и кливер стабилизировали ее положение, противодействуя напору ветра и перекладыванию руля.

Орудия стреляли, но Ла Форчун двигался дальше, не подвергаясь воздействию батареи, которую невозможно было применить.

Он увидел, как «Росарио» уходит прочь, а весельная галера уже пытается схватить ее.

Винтер кричал: «Она отвечает, сэр!» Теперь уже не такой отстранённый и сдержанный, а с безумным взглядом, опасный. Его отец, член парламента, вряд ли узнал бы его.

Джаго сказал: «Потерял троих, сэр. Скоро уйдет ещё один».

Он морщился, когда железо стучало по корпусу, будь то виноград или канистра с вертлюгов «Росарио», и облизывал пересохшие губы. Корабль лягушатников. На борту должно быть вино. Он повернулся, чтобы сказать об этом капитану.

Адам наблюдал, как морской пехотинец Королевской морской пехоты поднимает белый флаг на гафеле фрегата. Не удивившись тому, что им это удалось. И тому, что они выжили.

Но он сказал: «Для тебя, дядя! Для тебя!»

6. Нет храбрее

АДАМ БОЛИТО закрыл свой небольшой судовой журнал и облокотился на стол в каюте. Он смотрел на угасающий свет, на тени, равномерно скользящие по клетчатой палубе, пока «Непревзойденный» шёл под постоянным ветром по направлению к югу. Прекрасный закат, толстое стекло и световой люк в каюте цвета бронзы.

Он потер глаза и попытался отогнать затянувшееся разочарование и принять то, что он считал несправедливостью. Не по отношению к себе, а по отношению к кораблю.

Они совершили поступок, который многие сочли бы безрассудным, и, вырвав ценную добычу из-под носа защитников дея, присоединились к другим кораблям за пределами порта в атмосфере триумфа и волнения.

Теперь «Непревзойдённый» плыл в одиночку. В любое другое время Адам приветствовал бы эту независимость, столь ценимую капитанами фрегатов.

Но он почувствовал негодование, когда капитан Бувери решил вернуться на Мальту с захваченным «Ла Фортюном» и, как старший офицер, получить все похвалы и львиную долю любой награды, которая могла бы последовать. Из того, что Адаму удалось почерпнуть из журнала французского фрегата, следовало, что его капитан служил вдоль побережья Северной Африки, захватывая или уничтожая местные суда практически без сопротивления. Военные обстоятельства, должно быть, изменили его роль, превратив его в наёмника, теперь, когда Наполеон вернулся в Европу, он служил под французскими флагами, но жил за счёт союзника, которому его услуги были наиболее полезны, когда не было другого выбора.

Адам всю жизнь не знал ничего, кроме войны, и даже находясь в море, он прекрасно осознавал постоянную угрозу вторжения. Он думал о капитане «Ла Фортюна» и других, подобных ему. Что бы я чувствовал, если бы Англию захватил безжалостный враг? Буду ли я продолжать сражаться? И ради чего?

Он почувствовал, как руль под стойкой дрогнул. Стекло было неподвижным, но Кристи настаивал, что ветер, давший им Росарио и единственный шанс обойти фрегат, был предвестником более сильных порывов. В Средиземном море это было не редкостью даже в июне.

Двое из членов группы вырезания, умершие от ран, были из «Непревзойденного», и их немедленно похоронили.

Но это стало ещё одним поводом для недовольства, а затем и открытого протеста, поскольку приз исчез вместе с «Матчлессом». В одной из столовых вспыхнула драка, и младшему офицеру угрожали, когда он вмешался. Так что завтра наказать придётся двоих.

Адаму не нравился суровый ритуал порки. Он слишком часто ломал человека, который мог бы чего-то добиться, если бы его правильно направляли. Он вспомнил слова Гэлбрейта, сказанные мичману. Вдохновляющие. Жесткий человек становился только жестче и непокорнее. Но пока не было альтернативы…

Он нахмурился, когда вошел слуга и направился к нему по наклонной палубе. Это был один из корабельных юнг, его звали Нейпир, и изначально его учили прислуживать офицерам в кают-компании. Он относился к своим обязанностям очень серьезно и всегда сохранял на лице выражение непоколебимой решимости.

Гэлбрейт сам сделал этот выбор, несомненно, задаваясь вопросом, почему у пост-капитана нет собственного слуги.

Щелк… щелк… щелк. Нейпир носил неподходящие для этой новой работы туфли, вероятно, купленные у одного из торговцев, околачивавшихся возле королевских кораблей, и этот звук действовал Адаму на нервы.

«Нейпир!» Он увидел, как юноша напрягся, и передумал. «Неважно. Принеси мне вина». Он сдержал нетерпение, понимая, что сам виноват. Что со мной? Мальчик, которого он собирался подготовить к мичманскому званию, мальчик, которого он пытался вылепить по своему образу и подобию, если бы он был достаточно честен, чтобы признать это, был мёртв.

Нейпир поспешил прочь, довольный тем, что хоть что-то делает. Щелк… щелк… щелк. Он подумал о состоянии запасов французского фрегата. «Ла Фортюн» был на грани захвата, у него почти закончились порох, ядра, солонина и даже сыр, который французы считали частью жизни.

Он вспомнил слова Джаго о вине и улыбнулся. Вина действительно было предостаточно, пока Бозанкет из Королевской морской пехоты не разбил его метким выстрелом из пистолета.

Нейпир принес бутылку и стакан и с большой осторожностью поставил их рядом с бортовым журналом.

Адам чувствовал на себе взгляд, пока наливал себе стакан. Капитан. Который жил в этой прекрасной каюте и не замечал тесноты и жестокого юмора кают-компании. Который ни в чём не нуждался.

Вино было прохладным, и он представил, как Кэтрин выбирает его для него. Кому ещё есть дело до таких мелочей? Он будет растягивать его. Как воспоминание: держись за него.

Стакан чуть не разбился у него в пальцах, когда он воскликнул: «Чёрт возьми, мальчишка!» Он увидел, как Нейпир съёжился, и настойчиво воскликнул: «Нет! Только не ты!» Словно успокаивал испуганное животное; ему было стыдно, что это всегда было так легко. Для капитана.

Он ровным голосом сказал: «Передай часовому, чтобы он привел старшего лейтенанта, ладно?»

Нейпир скрестил руки, глядя на стекло.

«Я сделал что-то не так, сэр?»

Адам покачал головой.

«Плохой наблюдатель — это тот, кто видит только то, что ожидает увидеть, или то, чего ему велели ожидать другие». Он повысил голос. «Часовой!» Когда морпех просунул голову в сетчатую дверь, он сказал: «Моё почтение первому лейтенанту, и не могли бы вы попросить его пройти на корму?» Он снова посмотрел на мальчика. «Сегодня я — этот плохой наблюдатель!»

Нейпир медленно произнес: «Понятно, сэр».

Адам улыбнулся. «Думаю, нет, но принеси ещё бутылку, пожалуйста».

Вероятно, это был всего лишь изъян в его памяти. Что-то, что скрывало его гнев на высокомерный, но оправданный поступок Бувери, связанный с призом.

А что же «Ла Фортюн»? Неужели ещё остались люди, которые не знали или не верили в то, что у кораблей есть душа? Это было не новое судно, и, должно быть, оно достаточно часто участвовало в боях против флага, который морской пехотинец поднял в расцвете сил. Теперь его, вероятно, продадут, скорее всего, голландскому правительству. Ещё один старый враг. Несколько призов уже были проданы таким образом, и всё же, как заметил сам вице-адмирал, флоту как никогда не хватало фрегатов.

Гэлбрейт вошел в каюту, его взгляд упал на вино и встревоженного слугу.

"Сэр?"

«Садитесь. Вина?»

Он увидел, что первый лейтенант слегка расслабился.

«У француза, которого мы взяли, не хватало всего, особенно пороха и дроби».

Гэлбрейт не спеша поднял и осмотрел стакан. «Мы говорили об этом гораздо раньше, сэр».

Итак, они обсуждали это в кают-компании, и больше всего, он не сомневался, обсуждались призовые деньги, которые в конечном итоге можно было бы поделить.

«И всё же было письмо, которое перевёл лейтенант Эвери». Вспомнив свою горечь. «Капитану «Ла Форчуна». Предположительно от какой-то дамы». Он заметил мгновенный интерес, а затем сомнение. «Вижу, вы думаете так же, как я». Он печально усмехнулся. «В конце концов!»

Гэлбрейт сказал: «Кажется странным, что кто-то мог отправить письмо на корабль, местонахождение которого было практически неизвестно».

Адам кивнул; его кожа была ледяной, несмотря на тепло в каюте.

«Пообещать им поставку того единственного, что им не было нужно. Вина!»

Гэлбрейт смотрел мимо него. «Дэниел… то есть, мистер Винтер записал даты в бортовом журнале Росарио, сэр».

«Да, действительно? У нас есть основания поблагодарить его за преданность делу».

Он стоял на ногах, его тень падала на окрашенные в белый цвет балки, как будто корпус сильно накренился.

«Мне приказано оставаться на этой станции и ждать инструкций. Я должен это сделать. Но нас здесь заметят. Некоторые могут подумать, что «Матчлесс» отправился за помощью, и это время сейчас ценнее, чем когда-либо».

Гэлбрейт наблюдал за ним, видел меняющиеся эмоции и почти чувствовал, как он думает вслух.

Он рискнул: «Они ожидают припасов, прежде всего пороха и ядер. Если в Алжире укрываются другие корабли…»

Адам помолчал и коснулся его плеча. «И у них ещё есть капитан «Ла Фортюна», который поможет, помнишь?»

«И мы одни, сэр».

Адам медленно кивнул, мысленно представив себе карту. «Корсиканский тиран однажды сказал: „Где бы ни плавал лес, там я обязательно найду этот флаг Англии“». Настроение покинуло его так же быстро. «Самые верные слова, которые он когда-либо говорил». Он впервые осознал, что слуга, Нейпир, всё это время был в каюте и уже наполнял бокалы вином с Сент-Джеймс-стрит в Лондоне. Он сказал: «У нас нет выбора».

Он подошёл к кормовым окнам, но небо от моря отделяла лишь тонкая линия. Почти стемнело. Мой день рождения.

Он думал о ней, которую любил и потерял, и, глядя на старый меч, висящий на стойке, отражающий свет фонаря, он думал о другой, которая помогала ему и о которой он почти не думал. Ни одну из них он не мог потерять.

Он вдруг спросил: «Какие ощущения вы сегодня испытали, снова получив возможность командовать собой?»

Гэлбрейт, казалось, не колебался.

«Как и я, сэр, я думаю, что кораблю было неспокойно без капитана».

Их взгляды встретились и застыли. Барьер был разрушен.

Ничего другого не было. Для них обоих.

Экипаж идеально подобранных серых лошадей резко въехал на подъездную дорожку и остановился у подножия ступенек. Силлитоу спрыгнул, едва взглянув на кучера.

«Смени лошадей, мужик! И побыстрее!»

Он знал, что позволяет своему волнению выплеснуться наружу, но был бессилен против него. Он оставил дверцу кареты открытой, и водянистый солнечный свет играл на её гребне. Барон Силлитоу из Чизика.

Слуга подметал ступеньки, но убрал метлу и отвел взгляд, когда Силлитоу пробежал мимо него и распахнул двойные двери прежде, чем кто-либо успел его поприветствовать.

Он опоздал. Слишком опоздал. И всё потому, что его задержал премьер-министр: какое-то поручение принца-регента. Это могло бы подождать. Нужно было подождать.

Он увидел, как из библиотеки к нему приближается его младший секретарь Марлоу. Человек, знавший все настроения своего господина, но остававшийся ему верным, возможно, благодаря им, а не вопреки им, Марлоу теперь понимал его недовольство и понимал, что нет смысла пытаться его умилостивить.

«Её здесь нет, милорд».

Силлитоу оглядел голую, элегантную лестницу. Картины были немногочисленны, хотя портрет его отца, работорговца, был заметным исключением, и ещё меньше предметов искусства. Некоторые называли его «спартанским». Это ему шло.