Аннотация
«Мир или война, требования к этой эскадре оставались неизменными. Защищать, нести флаг и сражаться, если необходимо, чтобы сохранить господство на море, завоеванное столь большой кровью». Накануне Ватерлоо чувство окончательности и осторожная надежда проникают в страну, утомленную десятилетиями войны. Но мир станет для Адама Болито, капитана Его Величества «Непревзойденного», испытанием, поскольку многие его современники столкнутся с перспективой увольнения. Жизнь капитана фрегата всегда одинока, но для Адама, оплакивающего смерть своего дяди, адмирала сэра Ричарда Болито, это одиночество приобретает особую остроту. Он одинок, как никогда прежде, на заре новой эры Королевского флота, где единственными константами являются море и те враги, часто маскирующиеся под дружбу, которые замышляют его уничтожить.
Пролог
Мичман стоял под световым люком каюты, его тело принимало на себя тяжёлую качку корабля. После тесноты мичманской каюты фрегата, на котором он прибыл из Плимута, этот мощный военный корабль казался скалой, а просторная кормовая каюта по сравнению с ним – дворцом.
Именно предвкушение поддерживало его, когда всё остальное казалось потерянным. Надежда, отчаяние и даже страх были его верными спутниками до этого момента.
Звуки на борту были приглушёнными, отдалёнными, голоса доносились издалека, лишённые смысла и цели. Кто-то предупреждал его, что присоединиться к уже действующему кораблю всегда тяжело; не будет друзей или знакомых лиц, которые смягчили бы тряску и тряску. А ведь это был его первый корабль.
Он всё ещё не мог поверить, что находится здесь. Он слегка повернул голову и посмотрел на другого обитателя каюты, сидевшего за столом, на документ, который мичман так бережно носил под пальто, чтобы не забрызгать веслами, повернутым к свету из наклонных кормовых окон, и на сверкающую панораму моря и неба.
Капитан. Единственный человек, на которого он возлагал столько надежд, – человек, которого он никогда раньше не встречал. Всё его тело было напряжено, как сигнальный фал, а рот – как пыль. Возможно, это ничего не даст. Жестокое разочарование, конец всему.
Он вздрогнул и понял, что капитан смотрит на него и что-то спрашивает. Сколько ему лет?
«Четырнадцать, сэр». Голос даже не походил на его собственный. Он впервые увидел глаза капитана, скорее серые, чем голубые, словно море за забрызганными брызгами иллюминаторами.
Послышались другие голоса, теперь ближе. Времени больше не было.
Почти в отчаянии он снова засунул руку в карман пальто и протянул письмо, которое он бережно хранил и лелеял всю дорогу от Фалмута.
«Это вам, сэр. Мне сказали никому больше это не передавать».
Он смотрел, как капитан вскрывает конверт, и его лицо вдруг насторожилось. О чём он думал? Он пожалел, что не разорвал его, даже не прочитав сам.
Он увидел, как загорелая рука капитана внезапно сжала письмо, так что оно задрожало в отражённом свете. Гнев, неодобрение, эмоции? Он уже не знал, чего ожидать. Он вспомнил свою мать, которая за несколько минут до смерти сунула ему в руки скомканный листок. Как давно это было? Недели, месяцы? Всё было как вчера. Адрес в Фалмуте, примерно в двадцати милях от Пензанса, где они жили. Он прошёл весь путь, и записка матери была его единственной силой, его проводником.
Он услышал, как капитан сложил письмо и положил его в карман. Снова испытующий взгляд, но без враждебности. Скорее, грусть.
«Твой отец, мальчик. Что ты о нём знаешь?»
Мичман запнулся, застигнутый врасплох, но, ответив, почувствовал перемену. «Он был королевским офицером, сэр. Его насмерть сбила неудержимая лошадь в Америке». Он словно представил себе свою мать в эти последние мгновения, протягивающую руки, чтобы обнять его, а затем отталкивающую, прежде чем кто-то из них сломается. Он продолжил тем же тихим голосом: «Моя мать часто описывала мне его. Умирая, она велела мне отправиться в Фалмут и разыскать вашу семью, сэр. Я знаю, что моя мать так и не вышла за него замуж, сэр. Я всегда знал, но…»
Он замолчал, не в силах продолжать, но отчетливо осознавая, что капитан уже на ногах, положив одну руку ему на плечо, его лицо внезапно оказалось совсем близко, лицо этого человека, возможно, таким, каким его мало кто когда-либо видел.
Капитан Ричард Болито мягко сказал: «Как вы, должно быть, знаете, ваш отец был моим братом».
Всё становилось размытым. Стук в дверь. Кто-то передал сообщение капитану.
Адам Болито проснулся, его тело напряглось, словно пружина, когда он почувствовал неуверенную хватку на руке. Это ощущение пришло к нему с чёткостью пистолетного выстрела. Движение корабля стало более неустойчивым, вторгались морские шумы, которые его опытный слух улавливал по очереди.
В тусклом свете затенённого фонаря он увидел покачивающуюся фигуру возле своей койки, белые пятна гардемарина. Он застонал и попытался выбросить сон из головы.
Он спустил ноги на палубу, его ступни искали ботфорты в этой все еще незнакомой каюте.
«Что случилось, мистер Филдинг?» Он даже умудрился вспомнить имя молодого гардемарина. Он почти улыбнулся. Филдингу было четырнадцать. Столько же, сколько гардемарину из сна, который никак не хотел его покидать.
«Мистер Винтер выражает свое почтение, сэр, но ветер усиливается, и он подумал…»
Адам Болито коснулся его руки и нащупал выцветшее морское пальто.
«Он правильно сделал, что позвал меня. Я лучше потеряю час сна, чем потеряю корабль. Я сейчас же поднимусь!» Мальчик убежал.
Он встал и подстроился под движение фрегата Его Британского Величества «Непревзойденный». Моего корабля. Его любимый дядя назвал его «самым желанным подарком».
И это должно было стать его величайшей наградой. Корабль, настолько новый, что краска едва высохла, когда он сам себя прочитал, фрегат наилучшей конструкции, быстрый и мощный. Он взглянул на тёмные кормовые окна, словно всё ещё находился в большой каюте старого «Гипериона», и его жизнь внезапно изменилась. И всё благодаря одному человеку.
Он незаметно для себя ощупывал карманы, проверяя, есть ли у него всё необходимое. Он выходил на палубу, где вахтенный офицер с нетерпением ждал его, оценивая его настроение, больше нервничая от перспективы потревожить капитана, чем от угрозы порывистого ветра.
Он понимал, что в основном это была его вина: он держался в стороне и отчуждённо от своих офицеров с тех пор, как принял командование. Так не должно, не может продолжаться.
Он отвернулся от кормовых окон. Всё остальное было лишь сном. Его дядя умер, и только корабль был реальностью. А он, капитан Адам Болито, был совсем один.
1. Герой, о котором помнят
Лейтенант Ли Гэлбрейт прошёл по главной палубе фрегата в сторону кормы, в тень полуюта. Он старался не торопиться и не проявлять какой-либо необычной обеспокоенности, которая могла бы породить слухи среди матросов и морских пехотинцев, занятых своими утренними делами.
Гэлбрейт был высоким и крепкого телосложения, и ему пришлось нелегко привыкнуть к низким подволокам на одном из военных кораблей Его Британского Величества. Он был первым лейтенантом «Непревзойденного», единственным офицером, от которого ожидалось поддержание порядка и дисциплины, а также наблюдение за подготовкой экипажа нового корабля. Он должен был заверить своего капитана, что корабль является во всех отношениях боеспособным подразделением флота, и даже взять на себя командование в любой момент, если с ним случится какая-нибудь беда.
Первому лейтенанту было двадцать девять лет, и он, как и многие его современники, служил во флоте с двенадцати лет. Это было всё, чего он знал, всё, чего он когда-либо хотел, и когда его повысили до исполняющего обязанности командира и дали собственный корабль, он считал себя самым счастливым человеком на свете. Один из старших офицеров заверил его, что как только появится возможность, он сделает следующий шаг, совершит невозможный прыжок к званию капитана, что когда-то казалось мечтой.
Он остановился у открытого орудийного порта, оперся на одно из тридцати восемнадцатифунтовок фрегата и посмотрел на гавань и другие стоявшие на якоре корабли. Каррик-Роудс, Фалмут, сверкающий в майском солнце. Он пытался сдержать возвращающуюся горечь, гнев. Он мог бы командовать таким же прекрасным кораблём. Мог бы. Возможно. Он чувствовал, как ствол орудия тёплый под пальцами, словно из него выстрелили. Как и во все те времена. В Кампердауне с Дунканом и в Копенгагене, следуя под флагом Нельсона. Его хвалили за хладнокровие под огнём, за способность сдерживать опасную ситуацию, когда его корабль был втянут в бой с противником. Его последний капитан выдвинул свою кандидатуру на командование. Это был бриг «Виксен», одна из рабочих лошадок флота, от которой в условиях ограниченных ресурсов ожидали выполнения задач фрегата.
Незадолго до назначения на «Unrivalled» он видел, как его прежний корабль лежал, словно заброшенная развалина, ожидая утилизации или чего-то похуже. Война с Францией закончилась, Наполеон отрёкся от престола и был отправлен в изгнание на Эльбу. Случилось невозможное, и, поскольку конфликт в Северной Америке, к счастью, был завершён Британией и Соединёнными Штатами, перспектива мира была труднодостижимой. Гэлбрейт не был исключением; он никогда не знал ничего, кроме войны. Учитывая, что корабли получали жалованье, а люди увольнялись с неподобающей поспешностью, не имея ни перспектив, ни опыта ни в чём, кроме моря, ему повезло получить это назначение. Некоторые говорили за его спиной, что он этого заслуживал.
Часом ранее его обвели на ялике вокруг корабля, чтобы он мог рассмотреть его отделку, пока корабль неподвижно лежал над собственным отражением. Он был в строю уже пять месяцев, и с зачернённым такелажем и вантами, с аккуратно убранными на рею парусами, он являл собой образец искусства кораблестроителей. Даже его носовая фигура – обнажённое тело прекрасной женщины, выгнутое под клювовидной головой, руки за головой, грудь выпячена в смелом вызове – захватывала дух. «Unrivalled» был первым фрегатом, носившим это имя в списке флота, первым из крупных, спешно заложенных для отражения американской угрозы, которая дорого обошлась им в войне, которую ни одна из сторон не могла выиграть. Войне, которая уже становилась частью истории.
Гэлбрейт откинул с груди мундир и попытался отогнать обиду. Ему повезло. Флот — это всё, что он знал, всё, чего он хотел. Он должен помнить об этом всегда.
Он услышал, как цокнули каблуки часового Королевской морской пехоты, когда тот приблизился к сетчатой двери, ведущей в кормовые каюты.
«Старший лейтенант, сэр!»
Гэлбрейт кивнул ему, но взгляд часового не дрогнул под полями его кожаной шляпы.
Слуга открыл дверь и отступил в сторону, когда Гэлбрейт вошёл в капитанскую каюту. Любой мужчина был бы горд и почётен, если бы она была его. Когда Гэлбрейт стоял вместе с собравшейся командой и гостями, наблюдая, как новый капитан корабля, его первый капитан, разворачивал свои полномочия, чтобы принять командование, он пытался отбросить всю зависть и принять человека, которому ему предстояло служить.
После пяти месяцев тренировок и учений, борьбы за набор новых сухопутных моряков, чтобы заполнить вакансии после увольнения, он понял, что капитан Адам Болито всё ещё чужак. На линейном корабле это можно было бы ожидать, особенно с новой командой, но на фрегатах и более мелких судах, таких как его «Виксен», это было редкостью.
Он настороженно наблюдал за ним. Худой, с волосами, настолько темными, что они казались черными, и когда он отвернулся от кормовых окон и отражающейся в них зелени земли, в его взгляде сквозило то же беспокойство, которое Гэлбрейт заметил при их первой встрече. Как и большинство морских офицеров, он много знал о семье Болито, особенно о сэре Ричарде. Вся страна знала, или казалось, знала, и была потрясена известием о его гибели в Средиземном море. Убит стрелком во вражеском такелаже, в тот самый день, когда Наполеон сошел на берег во Франции после побега с Эльбы. День мира стал еще одним воспоминанием.
Об этом человеке, племяннике сэра Ричарда Болито, он слышал лишь отрывочные сведения, хотя во флоте ничто не оставалось тайной надолго. Одни говорили, что он был лучшим капитаном фрегата; другие описывали его как храброго до безрассудства. Своё первое командование, бригом, подобным Гэлбрейту, он получил в возрасте двадцати трёх лет; позже он потерял свой фрегат «Анемон», сражаясь с значительно превосходящими силами американцев. Попав в плен, он бежал и стал флаг-капитаном человека, который теперь был флагманом Плимута.
Адам смотрел на него, его тёмные глаза выдавали напряжение, хотя он и пытался улыбаться. Молодое, живое лицо, которое, как решил Гэлбрейт, должно было очень понравиться женщинам. И если верить некоторым сплетням, то это тоже было правдой. Гэлбрейт сказал: «Гичка спущена, сэр. Команда будет вызвана в четыре склянки, если только…»
Адам Болито подошёл к столу и коснулся лежавшего там меча. Старой конструкции, с прямым клинком и легче новых уставных. Это был меч Болито, часть легенды, который носили многие члены семьи. Именно его носил Ричард Болито, когда его поразил враг.
Гэлбрейт оглядел каюту: восемнадцатифунтовки вторгались даже сюда. Когда «Непревзойденный» был готов к бою от носа до кормы, он мог обеспечить грозный бортовой залп. Он прикусил губу. Даже несмотря на то, что экипаж был так сильно недоукомплектован. Там стояли ящики с вином, ожидавшие распаковки и погрузки; он видел, как их поднимали на борт раньше, и знал, что они прибыли из дома Болито здесь, в Фалмуте, который теперь будет собственностью капитана. Как-то это не вязалось с этим молодым человеком с яркими эполетами. Он также заметил, что на ящиках был указан лондонский адрес – на Сент-Джеймс-стрит.
Гэлбрейт сжал кулак. Он уже был там однажды. Когда приезжал в Лондон, когда его мир начал рушиться.
Адам заставил себя вернуться к настоящему. «Спасибо, мистер Гэлбрейт. Это вполне подойдёт». Он ждал, наблюдая, как в глазах первого лейтенанта зарождаются вопросы. Хороший человек, подумал он, твёрдый, но не нетерпеливый с новыми сотрудниками, и настороженно относящийся к старым Джекам, которые могли бы искать благосклонности у неизвестного офицера.