Здесь же, на мысе, отделенные от респектабельной недвижимости лишь теми же правилами, которые управляли бурлящим миром линейного корабля, располагались доходные дома, некоторые из которых были настолько убогими, что удивительно, как их не сожгли; портные, ростовщики и ростовщики; и узкие улочки, где городские дамы выставляли свои товары, и где редко было мало покупателей. Это было последнее место, которое моряк видел или мог урвать минутку, чтобы развлечься, прежде чем снять якорь и, возможно, отправиться на другой конец света, часто безвозвратно.

Он подумал о лейтенанте Джордже Эйвери; тот скоро прибудет в Портсмут, если уже не был здесь. Ещё один, кто выбрал неопределённость вместо жизни на берегу. По какой-то причине Тайк был рад, что Эйвери решил присоединиться к ним.

И вот корабль. Он изучил его характеристики, предоставленные ему Адмиралтейством в увесистой папке приказов и навигационных инструкций. Странный корабль, без знакомых лиц, поэтому ему предстояло начать всё сначала. «Неукротимая» показала ему, что он может это сделать, и даже больше.

Всю дорогу до Портсмута он просматривал папку. Он путешествовал один. Ему всё ещё было трудно поверить, что он богат, по его собственным меркам, благодаря щедрым пожертвованиям за рабов, продолжавшимся по каналам Адмиралтейства, и призовым деньгам, заработанным при Болито. Он коснулся своего обожжённого лица. Своего собственного экипажа. И, если бы захотел, мог бы снять номер в отеле «Георг».

Он закрыл окно и сел. Корабль. Если он переживёт следующие два дня, он знал, что сможет сделать следующий важный шаг. От командира шхуны и скромного брига до «Неукротимого», а теперь и «Фробишера», линейного корабля. И всё из-за одного человека. Я бы не служил никому другому.

Он подумал о Кэтрин из Болито и подумал, как она справится с этим новым назначением так скоро после возвращения Болито из Галифакса. Он был уверен, что Болито не привезёт её в Портсмут. Толпы, ликование и бездумные доброжелатели. Что они могли знать о цене разлуки?

Тьяке посмотрел на свою открытую грудь. Ещё одно путешествие. Чем оно может закончиться на этот раз?

Он коснулся ноги, куда попал осколок. Это был последний бой «Неукротимого»; судя по словам сотрудников верфи в Плимуте, он больше никогда не выйдет в бой.

Словно вспомнил кого-то другого. Он взял абордажную пику, вонзил её в палубу и держался, несмотря на боль и кровь, пока орудия не замолчали. Неужели мы действительно такие?

А Болито ведет абордажную команду на палубу противника, старый меч свисает с его запястья, а Олдэй идет рядом с ним.

Снова донеслись звуки с улицы. Ночью будет хуже; стоило бы об этом подумать. Никаких укромных уголков, где можно было бы погулять, побродить наедине со своими мыслями. Вот это он помнил про Пойнт. Кто-то однажды заявил, что он населён классом низких и отверженных существ, которые, похоже, объявили открытую войну всем нормам приличия. Очевидно, не моряк, подумал он.

Затем он проведёт последние дни здесь, в этой комнате. Возможно, он прочтёт «The Gazette» и любую газету, которая могла бы рассказать ему о ходе войны с американцами.

Он оглянулся, когда дверь приоткрылась на дюйм.

«Прошу прощения за вторжение, капитан Тьяке. Я знаю, что вы настаивали на конфиденциальности. Конечно, нам приходится быть осторожными, учитывая, что так много морских офицеров ждут корабли».

Тьяке кивнул. Скорее всего, молился за них.

Потрёпанный парик снова съехал набок, но взгляд его деловито блуждал по комнате. Вероятно, он недоумевал, почему пост-капитан, которому вскоре предстояло принять командование флагманским кораблём, выбрал столь скромное место для проживания.

Тьяке терпеливо сказал: «Я весь во внимании, мистер Тайди».

«К вам пришла дама, сэр. Скажите только слово, и я принесу необходимые извинения. Мне бы не хотелось, чтобы люди подумали…»

«Как ее зовут?»

Он уже знал. Может быть, он просто пытался избежать решения, например, разорвав письмо на куски?

«Миссис Спирс, сэр», — воодушевлённо добавил он. — «Очень приятная дама, я бы сказал».

«Я спущусь».

«Пожалуйста, воспользуйтесь моей гостиной, — он помолчал. — Или этой комнатой, если вам так удобнее».

Тьяке встал. «Нет». Сколько женщин проводили в эти комнаты? И как часто?

Спускаясь по скрипучей лестнице вслед за маленькой фигуркой гоблина, Тьяке ощутил нечто почти незнакомое ему. Страх. Но чего?

Когда он вошел в гостиную, она стояла лицом к двери, сложив руки на груди, ленты широкополой соломенной шляпы свисали с ее пальцев. Должно быть, она изменилась за эти годы: вышла замуж, родила двоих детей, овдовела. Но она осталась прежней. Каштановые волосы завивались над ушами; ровный, открытый взгляд, который, как он думал, исчез навсегда, затерялся в той, другой тьме.

Она заговорила первой. «Не отворачивайся, Джеймс… Я уже однажды так с тобой поступила. Я столько раз об этом думала. Я тебе написала».

«Я писал тебе». Он не мог произнести её имя. «Но ты бы увидел это, только если бы я упал. Я сказал… Я сказал…» Он представил себе маленького человечка в парике, подслушивающего за дверью. Но снаружи ничего не было, ничего за пределами этой комнаты, этого места. Он увидел, как она подошла к нему, и сказал: «Не надо, Мэрион. Не сейчас. Не так. Я так старалась…»

Она стояла совсем рядом, глядя на него снизу вверх; те же загнутые ресницы. Она неторопливо подняла руку и коснулась его изуродованного лица, без отвращения, без явных эмоций. Как и в её письме. Понимала, а не просила прощения.

Он услышал свой собственный голос, звучавший как незнакомец: «Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал?»

Она взглянула на его эполеты. «Я читала о сэре Ричарде Болито и знала, что ты снова будешь здесь его капитаном. Остальное было легко, но ты же знаешь, что такое Портсмут. Деревня, если позволить ей стать деревней».

«Я приму командование послезавтра. А потом кто знает…» Он отвёл взгляд и резко спросил: «Ты в порядке, Мэрион? Всё обеспечено?»

Она кивнула, не отрывая от него взгляда. «Мой муж был хорошим человеком. Это случилось очень неожиданно».

Он оглядел маленькую, неопрятную гостиную, пропахшую табаком и мокрой сажей.

«А дети... двое, вы сказали».

«Кэролайн уже совсем взрослая». Затем она опустила глаза. «Джеймсу двенадцать. Он надеется когда-нибудь поступить на флот».

Тьяке тихо сказал: «Они не мои дети».

Она улыбнулась. От этого она стала выглядеть уязвимой и вдруг побеждённой.

«Они могли бы быть такими, Джеймс. Если бы ты захотел. Если бы ты очень захотел».

Он услышал, как хозяин дома громко сказал: «Нет, Боб, там кто-то есть».

Тьяке повернулся к свету и мягко сказал: «Посмотри на меня, Марион. Не на капитана, а на меня, выжившего. Смогла бы ты лежать со мной, искать будущее, когда у нас не было прошлого?»

Он приложил пальцы к лицу, там, где она его коснулась. Он всё ещё чувствовал это прикосновение и хотел проклинать себя за глупость, за надежду, которая могла бы предать его, если бы он позволил ей.

Он не видел ее движений, но она стояла у двери, держа одну руку на защелке.

«Мне пришлось приехать, Джеймс. Я был тогда очень молод…

Молодой и прозрачный, как паутинка. Но я любил тебя тогда. Я никогда не забывал.

Она поиграла шляпой и пожала плечами. «Я рада, что пришла. Я надеялась, что мы снова будем друзьями».

«И больше ничего?»

Она наблюдала за ним, возможно, пытаясь заново открыть его. «Напиши мне, Джеймс. Я знаю, ты будешь занят своими делами, но, пожалуйста, попробуй написать, если хочешь».

Он остро и живо вспомнил Кэтрин и Болито, словно только что увидел их. Что они преодолели, чего им это стоило и как они одержали победу. Как он видел в тот день в Фалмуте, когда она поднялась на борт корабля к радости его людей… Жёлтое платье, которое он годами носил в сундуке, которое Кэтрин носила, чтобы прикрыть наготу, когда Хромой нашёл открытую шлюпку, когда вся надежда на их выживание была потеряна. Кроме меня…

Он ответил: «Я не большой мастер писать, Мэрион».

Она впервые улыбнулась.

"Если вы хотите."

Она вложила ему в руку маленькую карточку. «Если у тебя есть время, Джеймс. Это не так уж далеко».

Он смотрел на карту, его разум, обычно такой спокойный и точный, теперь был подобен застигнутому врасплох кораблю.

Где же гнев, осуждение, которые сопровождали его столько лет? Возможно, как и жалость, это было нечто общее.

«Я уйду сейчас». Он не пошевелился, и она снова подошла к нему и сказала: «Ты всё тот же, Джеймс». Она почувствовала, как он обнимает её, бережно, словно она вот-вот сломается, и чуть не расплакалась, увидев, как он отвернулся от ужасных шрамов, когда она поцеловала его в щёку. Это было небольшое начало.

Когда Тьяк снова взглянул, она уже исчезла, а хозяин стоял в дверях и сиял, глядя на него. Как будто всё это было только в его воображении.

«Всё готово, сэр?»

Тьяке не ответил, но поднялся по лестнице в свою комнату. Он положил карточку на стол и открыл бутылку коньяка.

Завтра, возможно, приедет Эйвери, и они смогут начать подготовку. Всё остальное встанет на свои места…

Но он знал, что этого не произойдет, и должен был это понять, когда разорвал письмо на куски.

Он лег и уставился в потолок.

Самый длинный день. Для всех нас.

5. Премия

Болито положил запечатанное письмо Кэтрин на стол и представил, как она его читает, возможно, среди роз, или, что ещё вероятнее, в уединении их комнат. Оставить её в Фалмуте было и так тяжело, а это письмо было слабым утешением. Пока нет; даже отправка его была словно разрыв драгоценной связи.

Он вытащил часы и открыл решётку: почти два часа дня. Пути назад нет.

Он вздохнул и убрал часы в карман, обводя взглядом комнату, тёмные балки которой почти почернели от времени и дыма тысяч костров. Он останавливался в знаменитой гостинице «Георг» лишь однажды, тогда ещё молодым капитаном. Это было место, неподвластное времени, повидавшее столько адмиралов и капитанов, что он и представить себе не мог.

Теперь, когда его сундуки вынесли, чтобы отправить на новый флагман, комната выглядела пустой, готовой забыть его и принять другого.

Нетрудно было увидеть Нельсона здесь, возможно, в этой самой комнате, в его последние дни на берегу Англии. Он оставил свою любимую Эмму в их доме в Мертоне. Что она сейчас делает? И как быть тем, кто обещал Нельсону, что о ней позаботятся?

Он отвернулся, злясь на себя за сравнение. Сравнения не было. Только горькая боль разлуки осталась прежней.

Он услышал голоса на лестнице: один был Эвери, другой — Олдэй. Время пришло.

Внизу, на лестнице, картина была именно такой, как он и ожидал. Хозяин, старательно старавшийся угодить, но не показывавший этого. Было видно множество людей в форме, морские офицеры явно наслаждались жизнью, каждый старался поймать его взгляд, когда он проходил мимо. Некоторые, возможно, служили с ним, большинство никогда прежде не видели его вживую. Но все они знали его.

Говорили, что когда Нельсон в последний раз покидал «Георг», улицы были полны людей, пытавшихся увидеть его и выразить своё восхищение героем. Возможно, это была даже любовь.

Сам он никогда не встречал «нашего Неля», хотя даже Адам обменивался с ним парой слов, когда развозил депеши.

Он увидел, как Эвери наблюдает за ним от двери, его глаза отливали янтарём в отражённом солнечном свете. За ним, спиной к гостинице, стоял Аллдей, словно уже отвергнув эту землю.

Улица была оживлённой, но вполне обычной. На этот раз никаких ликующих толп или любопытных прохожих; но, с другой стороны Ла-Манша, и войны-то не было.

«Мы пойдём пешком до Салли-Порта». Он увидел, как Олдэй повернулся и прикоснулся к нему, рулевому адмирала.

Эвери задумчиво наблюдал за ним, пытаясь угадать настроение человека, которому он был предан прежде всего.

Болито сказал: «Никаких оркестров, никаких парадов, Джордж». Он улыбнулся. «Как и Бог, флот по-настоящему ценится только тогда, когда опасность уже на подходе!»

Эйвери пытался почувствовать горечь или сожаление, но ничего не чувствовал. Он видел письмо, которое Болито передал владельцу дома, и знал, что в нём будет правда, адресованная только ей. Кэтрин.

Он сказал: «На корабле не хватает людей, сэр. Думаю, капитан Тьякке горит желанием выйти в море, чтобы узнать сильные и слабые стороны людей». Даже Тьякке был другим, подумал он. Когда-то труднодоступный человек, он стал настолько близким другом, насколько это было возможно в их размеренной жизни. И он казался замкнутым, словно часть его всё ещё жила где-то в другом месте.

Он задавался вопросом, что Болито на самом деле думает о выборе флагмана; сам он провёл на борту «Фробишера» всего несколько дней и не успел познакомиться с другими офицерами или освоиться на корабле. В редкий момент откровенности Тиак сказал ему, что «Фробишер», при правильном наборе и обучении, станет быстрым парусником, а его корпус настолько хорошо спроектирован, что даже в штормовую погоду он сможет оставаться относительно сухим.

Это оказалось бы настоящей находкой для ее моряков, когда им пришлось бы ставить или брать рифы на непокорных парусах, а после этого они находили бы тепло и уют на палубе.

Эвери ожидал, что назначение Тиаке вызовет некоторое недовольство, но он узнал, что предыдущий капитан «Фробишера» был внезапно уволен по состоянию здоровья и отправлен на берег с благословения Адмиралтейства. Эвери достаточно долго служил на «Болито», чтобы понимать, что истинная причина поспешного отъезда капитана, вероятно, была совсем иной, и у него сложилось впечатление, что, по крайней мере, лейтенанты корабля были рады его отъезду. Тиаке ничего не сказал о своих мыслях. У него были свои методы завоевания лояльности роты, и он не терпел ничего, кроме стандартов, установленных им на «Неукротимом».

Болито поплотнее натянул шляпу, когда они завернули за угол и им навстречу подул ветер с моря.