Дайер собрал орудийные расчёты и привёл ещё людей с оторвавшегося от огня борта. «Валькирия» содрогнулась, чтобы дать ещё один бортовой залп – свой или вражеский, Адам не знал.

Кто-то кричал на него: «Корпус коммодора поврежден, сэр! Его утащили вниз!»

Другой фрегат, с корпусом, изрешеченным пробоинами и огромными, синевато-багровыми шрамами на шпангоутах, проносился мимо под напором парусов. Выстрелы всё ещё сыпались на расширяющуюся стреловидную полосу воды между ними, но стрельба стала менее контролируемой. Он видел, как двое мужчин упали с вант, в то время как королевские морские пехотинцы на марсах продолжали стрелять. В глубине души он понимал, что бой окончен, но разум не мог с этим смириться. Один противник был искалечен и вряд ли доберётся до безопасного места, когда остальные корабли эскадры нападут на него. А другой – он уже видел её имя, ярко-золотыми буквами выведенное на стойке – «Защитник» не желал продолжать бой.

Он потёр ухо; раздались и радостные крики, казавшиеся очень слабыми, хотя он знал, что они здесь, на его собственном корабле. Грохот орудий почти оглушил его. Он видел, как люди смотрят на него и ухмыляются, их белые зубы обнажают закопчённые лица.

Дайер был здесь, тряс ему руку. Наблюдатель заметил Жнеца, сэр! Враг, должно быть, заметил её, поэтому и стоит в стороне! Он выглядел ошеломлённым, не в силах поверить, что жив, когда столько людей погибло.

Из всех кораблей — «Жнец». Как же правильно, что именно Джон Уркхарт пришёл на помощь своему старому кораблю, где с ним так плохо обошлись.

«Убавьте паруса, мистер Дайер». Ему хотелось улыбнуться, чтобы дать им хоть что-то, за что они могли бы ухватиться, когда будет подведен итог, чертовски тяжёлый счёт. «Сообщите о повреждениях и потерях». Он попытался ещё раз. «Вы хорошо справились. Очень хорошо». Он отвернулся и не увидел выражения лица Дайера. Гордость; благодарность; привязанность.

Он сказал: «Мне нужно увидеть коммодора. Возьмите командование на себя». Он увидел человека по имени Джаго, с голым абордажным мечом, заткнутым за пояс.

«Победа, сэр». Казалось, она его истощила. «Или почти».

Адам прикрыл глаза, наблюдая за вражеским фрегатом. Защитник. Возможно, они ещё встретятся. Её флаг развевался так же гордо, как и прежде. Непокорный.

Он, казалось, вспомнил, что сказал Джаго, и огляделся.

«Мой слуга! Уитмарш! Где он?»

Джаго сказал: «Он внизу, сэр. Я сам его принял, потому что вы были заняты в то время».

Адам повернулся к нему. «Скажи мне». Казалось, он знал. Но как он мог знать?

Джаго ответил: «Сплинтер. Ничего не почувствовал».

«И ты спустил его вниз?» Он отвёл взгляд на море. «Какое чистое, — подумал он. — Такое чистое…» «Это был мужественный поступок. Я не забуду».

На нижней палубе было полно раненых: некоторые боялись того, что может случиться, другие лежали спокойно, не чувствуя боли.

Минчин, в своем привычном фартуке, залитом кровью, смотрел, как какого-то человека вытащили из-за стола и унесли в тень.

Он хрипло произнес: «Коммодор мертв, сэр». Он указал на что-то, прикрытое массивным бревном, и Адам увидел странного слугу, стоящего на коленях возле трупа, раскачивающегося взад и вперед и стонающего, словно больное животное.

Минчин вытер кровь с ножа тряпкой и отрезал себе ею ломтик яблока. «Вот это да, он совсем с ума сошел!»

Он размеренно жевал, пока Адам откидывал одеяло и смотрел на лицо мёртвого мальчика. На нём не было ни следа; возможно, он спал. Минчин знал, что железный осколок попал ему в позвоночник и, должно быть, убил на месте. Он видел много ужасного, работая мясником: людей, разорванных на части во имя долга, которые даже в крайней нужде верили, что чудо может их спасти. По крайней мере, слуга капитана избежал этого. Но он ничего не мог сказать; никогда не мог. И были другие, ожидающие. Он едва чувствовал вкус яблока из-за рома, который помогал ему в такие моменты, но здесь, в этом адском, тёмном месте, оно напоминало ему о ком-то. Кем-то… Он тяжело вздохнул. В чём был смысл? А капитан сделал всё, что мог. Для всех нас.

Ни ему, ни кому-либо другому не помогло бы то, что коммодор Дейтон был убит одной-единственной мушкетной пулей, а не выстрелом из американского оружия. Пуля вошла в тело сверху, под острым углом. Он взглянул на раненого морпеха, потягивавшего ром. Пуля могла бы отдохнуть.

Он взмахнул ножом. «Следующий!»

Адам посмотрел на лицо мальчика. Должно быть, он вновь переживал смерть Анемон каждый раз, когда барабаны раздавались в четыре часа.

Мы помогаем друг другу. Он снова накрыл лицо одеялом. Джон Уитмарш только этого и хотел.

Он снова поднялся наверх, на дымный солнечный свет, и чуть не сломался, увидев своих лейтенантов и уорент-офицеров, ожидающих возможности сделать доклады и запросить у него инструкции.

Путь ему преградила одна фигура. Это был Джаго.

«Да?» Он едва мог говорить.

«Я тут подумал, сэр. Это ваше предложение, рулевой, не так ли?»

Адам повернулся к нему, но едва его увидел. «Ты возьмёшь?»

Как и в прошлый раз, когда он ухватился за спасательный круг.

Джаго кивнул и протянул руку. «Хотел бы пожать её, сэр».

Они молча пожали друг другу руки, мужчины отвлеклись от работы и, возможно, забыли о страхе, просто чтобы понаблюдать. Разделить его.

Вечером того же дня, как и предсказывал Ричи, они встретились с остальной эскадрильей и направились к Бермудским островам за приказом. Вслед за «Валькирией» сшитые брезентовые свёртки дрейфовали всё ниже и ниже, в вечную тьму. Одним из них был коммодор.

И один из них был мальчиком, у которого на боку был приторочен прекрасный кинжал — в знак последнего прощания.

10. Военный корабль

Корабль Его Британского Величества «Фробишер» стоял на якоре, неподвижно возвышаясь над своим точным отражением в ослепительном солнечном свете. Флаг на корме и адмиральский флаг на грот-мачте были столь же неподвижны, а между палубами, несмотря на тенты и ветровые паруса, воздух был подобен раскаленной печи.

Грохот полуденного выстрела «Мальты» разнесся по воде, словно вторжение, но лишь несколько чаек вышли из оцепенения и с протестующими криками снова затихли.

В просторной каюте сэр Ричард Болито, без пальто, в распахнутой почти до пояса рубашке с оборками, прикрыв глаза от солнца, смотрел на землю, на скалистые стены, где изредка можно было разглядеть медленно движущегося патрульного в красном мундире. Он жалел солдат в плотной форме, расхаживавших взад и вперед по жаре.

«Фробишер» был хорошо построенным кораблём, и звуки, достигавшие каюты Болито, были приглушёнными и отдалёнными, словно их тоже душила жара. Но он во многом завидовал жизни и движению, от которых был отделён, защищён, как однажды выразился его секретарь Йовелл. Даже здесь, прямо на корме, он чувствовал пьянящий запах рома и представлял себе, как около шестисот матросов и морских пехотинцев готовятся к полуденному приёму пищи.

Он вздохнул и снова сел за стол, где его ждали ворох сигналов и местной корреспонденции. С момента прибытия в Гранд-Харбор корабль почти не двигался с места. Такое бездействие было губительно для любого боевого корабля, а для корабля, чья команда находилась вдали от дома, без перспективы немедленной отставки или участия в боевых действиях, напряжение в дисциплине и распорядке дня становилось очевидным.

Он получил два письма от Кэтрин; они прибыли вместе на курьерском бриге из Плимута. Это была самая короткая разлука в их жизни, и всё же неопределённость будущего и странное, неотступное чувство утраты, казалось, усугубляли ситуацию.

Она писала о вещах, которые, как она знала, могли бы ему понравиться: о доме и поместье. О саде, своём саде и розах, которые доставляли ей столько удовольствия.

Она рассказала ему о своих чувствах, но старалась не беспокоить его собственной болью разлуки.

Была одна неприятная записка; она упомянула о ней на случай, если он услышит её от кого-то другого. В Бодмине, главном центре графства, случились беспорядки, хотя ему было трудно представить их в таком сообществе; местный полк был расформирован, и мужчины устроили акцию протеста, требуя работы после службы на благо страны.

Болито задавался вопросом, как бы поступил Льюис Роксби, случись это в Фалмуте. Он вполне мог бы привлечь часть рабочих к работе в своём собственном большом поместье и призвать других землевладельцев последовать его примеру. В Бодмине мировой судья зачитал Закон о борьбе с беспорядками и вызвал драгунов из Труро.

Она сказала ему, что едет в Лондон, чтобы снова встретиться с адвокатами.

Она будет думать о нём. О самом дорогом из людей… всегда.

Он услышал резкий голос Оззарда из кладовой, а затем и Олдэя. Они, как обычно, о чём-то препирались. Без них и их заботы о его благополучии ему иногда казалось, что безделье сведёт его с ума.

Были приёмы для него и его офицеров, а также для кораблей, прибывавших с визитом, – старых врагов, которые теперь считались союзниками. На это потребовалось бы очень много времени, чтобы принять это.

Он почти не видел сам остров, и хотя ему предложили удобства на берегу и столько слуг, сколько потребуется, он остался на своём флагмане. Словно это была последняя связь с единственной жизнью, которую он знал и понимал.

Мальта была богата историей и, как выразился один высокопоставленный офицер, была «оплотом христианства». Когда французы были вынуждены отступить из-за морской блокады, мальтийцы обратились к Великобритании с просьбой о защите и восстановлении своих прав и привилегий. Остров, несмотря на свои небольшие размеры, вновь стал оплотом. Теперь же, после капитуляции Наполеона и его заключения на Эльбе, некоторые предполагали, что Мальте будет позволено восстановить собственное самоуправление, ничем не отличающееся от самоуправления старых мальтийских рыцарей.

Тот же самый старший офицер рассмеялся, когда Болито предложил это. Он воскликнул: «Вы когда-нибудь видели, чтобы флаг спускали после победы, сэр Ричард? Если за какое-то место стоит умереть, то за него, по моему мнению, стоит держаться!»

Он услышал, как щелкнули каблуки часового-морпеха, а затем Оззард поспешил к внешней сетчатой двери.

Это был капитан Тьякке, его изборожденное шрамами лицо сильно загорело над белой рубашкой. Он так привык к жаре и солнцу Африки, что почти не замечал этого.

«Офицер гвардии только что принёс сообщение, сэр Ричард». Он оглядел каюту, которая стала ещё просторнее благодаря снятию восемнадцатифунтовых пушек, которые иначе заняли бы даже адмиральскую каюту. Их заменили укороченными деревянными копиями, квакерами, как их называли, чтобы, по крайней мере внешне, корабль выглядел полностью вооружённым.

Болито вскрыл конверт. На внешнем клапане была военная печать. Другой посетитель… Он сказал: «Джеймс, во время гонки к нам на борт поднимется генерал-майор. Его зовут Валенси, хотя это не объясняет, почему ему оказали такую честь».

«Я разберусь с этим, сэр».

Болито посмотрел на него, заметив перемену в нём; он видел, как она развивалась во время их перехода в Средиземное море и в эти томительные недели в гавани. Возможно, он нашёл вызов новому командованию воодушевляющим; он творил чудеса с некоторыми неопытными моряками и младшими офицерами. Но это была лишь часть.

Мы во многом похожи. Он поделится этим со мной, когда будет готов.

Тьяке сказал: «Возможно, нам что-нибудь расскажут, сэр».

«Скоро, надеюсь». Он встал, прошёл к кормовой галерее и наблюдал, как через гавань тянется небольшая лодка. Мальчик и старик; они даже не подняли глаз, когда над ними промелькнула большая тень Фробишера.

Он тихо сказал: «Если этого не произойдет, Джеймс, я напишу соответствующий отчет их светлости».

Тьяк наблюдал за ним, за осанкой, за его плечами, за волосами, всё ещё такими же чёрными, как в день их первой встречи. И позже, когда Болито попросил его стать своим флаг-капитаном. Не приказал и не потребовал, как поступило бы большинство флаг-капитанов, хотя, конечно, они имели на это право. Он попросил. И сказал: «Потому что ты мне нужен». Неудивительно, что они говорили о легенде, о харизме, но дело было и в том, и в другом, и ни в другом. Дело было в самом человеке.

Тьяке сказал: «Если мы сможем выйти в море…»

Болито повернулся к нему. «Знаю. Гони её, если придётся, сражайся, если придётся, но запечатай».

Он увидел, как Тьяке взглянул на винный холодильник, сделанный для него после того, как другой сгинул в Гиперионе. Даже здесь Кэтрин была совсем рядом. Он увидел изуродованную сторону лица Тьяке в отражённом свете светового люка. Плоть, словно расплавленный воск, горела, отделившись от кости, а глаз, чудом не ослепший, был таким же ясным и синим, как и другой. Даже это казалось другим… С того момента, как корабль отплыл из Спитхеда, Тьяке приступил к своим обязанностям, объясняя свои стандарты лейтенантам и старшим уорент-офицерам, не дрогнув под пристальными взглядами незнакомцев. Сухопутные войска и некоторые младшие мичманы всё ещё не могли встретиться с ним взглядом, не опуская глаз; Тьяке терпел это каждый час и каждый день с тех пор, как потерпел крушение на Ниле. Возможно ли, что он смирился с этим? Или была какая-то другая, более глубокая причина?

Он высказал Тьяке свои чувства относительно Мальты. Ответ был резким и бескомпромиссным, как и сам мужчина.

«Мы были бы глупцами, если бы упустили его, сэр. Он, может быть, всего семнадцать на девять миль, сухопутный житель мог бы сказать то же самое, что и остров Уайт. Но он стоит здесь, и тот, кто им командует, владеет ключом к Средиземноморью. Каждая торговая держава это прекрасно знает!»

Болито сказал: «Возможно, эта комиссия будет короче, чем мы предполагали». Он коснулся глаза, когда солнечный свет коснулся его. Жестокое напоминание. С которым я не могу смириться. «Ты всё равно вернёшься в Африку?»

Тьяке слабо улыбнулся. «Мне нужно подумать об этом». Казалось, он обдумывал это. «Да, мне нужно будет об этом хорошенько подумать». Он посмотрел на подволок, когда раздался щебет: