«Доброе утро, сэр! Прекрасный день для прогулки!»

Эвери снял подзорную трубу и улыбнулся. Вот ещё одна особенность положения флаг-лейтенанта – ни рыба, ни мясо, словно чужак, попавший к ним: он не был офицером, командующим мачтой или орудийным дивизионом, не был символом дисциплины или наказания. Поэтому его приняли. Терпели.

Он спросил: «Как думаешь, скоро рассветет?»

Капрал прислонился к установленному на нём вертлюжному орудию. Оно уже было опущено и накрыто куском брезента, чтобы защитить запал от влажного воздуха. Готово к немедленному применению.

Он ответил: «Полчаса, сэр. Почти как обещание священника!»

Они все рассмеялись, как будто это был обычный день.

Эйвери смотрел на колышущееся кливерное судно и представлял себе притаившегося под ним льва. Что, если море опустеет, когда наступит рассвет? Он прислушивался к своим чувствам. Испытал ли бы он облегчение, благодарность?

Он вспомнил напряжённость в голосе Болито, то, как они с Тьяке совещались и строили планы. Его вдруг пробрала дрожь. Нет, море не опустеет от кораблей. Как я могу быть уверен? Потом он подумал: «Из-за того, кто мы есть, кем он нас сделал».

Он пытался сосредоточиться на Англии. Лондоне, этой оживлённой улице с её яркими экипажами и надменными лакеями, и особенно на одной карете… Она была прекрасна. Она не собиралась ждать и тратить жизнь попусту.

И всё же, пусть и ненадолго, их связывало нечто более глубокое. Неужели за этим холодным рассветом не было ни шанса, ни надежды?

Капрал осторожно произнёс: «Иногда я думаю, какой он, сэр. Я имею в виду адмирал». Он запнулся, думая, что зашёл слишком далеко. «Просто мы иногда видим его и вас, прогуливающихся по палубе, а потом был день, когда его дама поднялась на борт в Фалмуте». Он положил руку на плечо своего спутника. «Мы с Тедом там были. Я бы никогда не поверил, понимаешь?»

Эйвери видел. Менял туфли Кэтрин и заметил смолу на её чулке после того, как она поднялась на борт этого корабля. Флаг развевался, а потом раздавались крики «ура». Работал с ними, гонял их, ломал их; но эти же люди видели и помнили.

Он сказал: «Он тот самый человек, капрал. Так же, как она та самая женщина». Он почти слышал слова Тьяке. Я не стану служить никому другому.

Один из морских пехотинцев, подбадриваемый своим капралом, спросил: «Что мы будем делать, когда война закончится?»

Эвери посмотрел на большой прямоугольник паруса и почувствовал привкус сырой соли на губах.

«Я молю Бога, чтобы я смог выбрать что-то для себя».

Капрал хмыкнул. «Я куплю себе новые нашивки и останусь в королевской гвардии. Хорошая еда, много рома и крепкий бой, когда понадобится! Этого мне хватит!»

Из-за деревьев раздался голос: «Первый свет, сэр!»

Капрал ухмыльнулся: «Старина Джейкоб, он тот ещё дикарь, сэр!»

Эйвери вспомнил описание Тьяке моряка по имени Джейкоб, лучшего наблюдателя эскадры. Когда-то он был сёдлоделом, искусным мастером своего дела, но застал свою жену в объятиях другого мужчины и убил обоих. Судебная коллегия предложила ему выбор: виселица или флот. Он пережил многих других, не прославившихся подобной славой.

Эвери достал большой телескоп из футляра, а морские пехотинцы освободили для него место и даже нашли, на что он мог встать на колени.

Один из них положил руку на вертлюжную пушку и усмехнулся. «Смотрите, не натолкнитесь на старушку Бетси, сэр. Вы можете случайно её взорвать и снести голову нашему бедному сержанту. Вот это было бы ужасно, правда, ребята?» Все рассмеялись. Четверо морпехов на продуваемом всеми ветрами насесте в глуши. Они, вероятно, понятия не имели, где находятся и куда направятся завтра.

Эйвери опустился на колени и почувствовал, как низкая баррикада содрогается под тяжестью рангоута и парусов, а также всех миль такелажа, управлявших жизнью таких людей, как эти. Одной роты.

Он затаил дыхание и с величайшей осторожностью направил подзорную трубу, но увидел лишь облака и тьму. Старый Якоб на своём возвышенном наблюдательном пункте увидел бы это первым.

Он снова задрожал и не мог остановиться.

«Эй, сэр», — откуда-то протянулась рука. «Кровь Нельсона!»

Эйвери принял это с благодарностью. Это было против всех правил: они это знали, и он тоже.

Капрал пробормотал: «Пожелать нам удачи, а, ребята?»

Эйвери сглотнул и почувствовал, как ром вытесняет холод. Страх. Он снова посмотрел вдаль. Сегодня ты будешь моими глазами. Словно он был рядом.

И вдруг они появились. Враг.

Капитан Джеймс Тайак наблюдал за смутными фигурами Хокенхалла, боцмана и группы матросов, которые вытягивали канаты и крепили их к кнехтам. Все шлюпки «Неукротимого» были в воде, тянувшие за собой, словно один громоздкий морской якорь, и хотя он едва мог их видеть, он знал, что сети уже раскинуты по всей орудийной палубе. Сцена была готова.

Тьяке пытался найти в себе сомнения. Были ли они? Но если да, то они исчезли, как только с фок-мачты раздался скорбный голос старого дозорного. Эвери, должно быть, всматривался в подзорную трубу, выискивая подробности, численность, силу противника.

Йорк заметил: «Ветер стихает, сэр. Но пока достаточно ровный».

Тьяк взглянул на высокую фигуру Болито, обрамлённую бледным фоном из сложенных гамаков, и увидел, как тот кивнул. Время пришло: так и должно было быть. Но ветер был решающим фактором.

Он резко бросил: «Снять второй риф, мистер Добени! Поставить форштевень и рулевой!» Про себя он добавил: «Где же наши проклятые корабли? Они могли разбрестись ветром ночью; это лучше, чем рисковать столкновением, именно сейчас». Он слышал, как ручная мичман первого лейтенанта повторяет его приказы пронзительным голосом, полным неуверенности перед перспективой чего-то неизвестного.

Он посмотрел на остальных своих лейтенантов и нахмурился. Мальчишки в королевской форме. Даже Добени был слишком юн для своих обязанностей. Слова вертелись в голове. Если я паду… Именно мастерство Добени, или его отсутствие, определит их успех или неудачу.

Он услышал, как Эллдей что-то пробормотал, и короткий смех Болито, и удивился, что это всё ещё может его трогать. Удерживал его, словно железные обручи вокруг каждой огромной мачты, скрепляя их.

Морские пехотинцы сложили оружие и заняли позиции на бизань-браслетах, пока рулевой винт наполнялся и трещал по ветру.

Он знал, что Айзек Йорк вертится неподалёку, желая поговорить с ним, скоротать время, как обычно делают друзья перед боем. На всякий случай. Но сейчас он не мог тратить время на разговоры. Ему нужно было быть в курсе всего: от людей у большого двойного штурвала до самого молодого мичмана корабля, который собирался повернуть получасовое стекло рядом с компасом.

Он увидел своего рулевого Фейрбразера, всматривающегося в буксируемые лодки.

«Беспокоишься, Эли?» Он увидел, как тот ухмыльнулся. Он, конечно, не Оллдей, но старался изо всех сил.

«Их всех нужно будет подкрасить, когда мы их заберем, сэр».

Но Тьяке отвернулся, его взгляд устремился на ближайшие орудия, на расчёты, некоторые из которых, несмотря на холодный ветер, стояли вокруг них, ожидая первых приказов. Палубы были посыпаны песком, чтобы люди не скользили по брызгам, а может, и по крови. Трамбовки, губки и черви – орудия их труда – были под рукой.

Лейтенант Ларош протянул: «Вот идет флаг-лейтенант».

Эвери поднялся по лестнице на шканцы, и Олдэй вручил ему шляпу и шпагу.

Он сказал: «Шесть парусов — это точно, сэр Ричард. Думаю, прилив идёт на спад».

Йорк пробормотал: «Еще бы».

«Думаю, один из фрегатов буксирует все шлюпки, сэр. Слишком далеко и слишком темно, чтобы сказать наверняка».

Тьяке сказал: «Логично. Это удержит их всех вместе. Сохранит их свежими и готовыми к посадке».

Болито сказал: «Мы не можем ждать. Измените курс немедленно». Он посмотрел на Тиаке, и ему показалось, что он видел, как тот улыбался, хотя его лицо было в тени. «Как только мы увидим наши корабли, дайте им сигнал атаковать по своему желанию. Сейчас не время для боевого порядка!»

Эвери вспомнил смятение в Адмиралтействе, когда Болито высказал свое мнение о будущем флота.

Тиаке крикнул: «Измените курс на два румб. Держите курс на северо-восток!» Он знал, что Болито видел в своём воображении, как они это обсуждали, даже не имея ничего, кроме отчёта капитана Ллойда о наблюдении и его собственного толкования дополнительных лодок противника. Тиаке криво усмехнулся. Работорговцы, вот уж точно.

Мужчины уже тянули за брасы, их тела почти наклонились к палубе, пока они тянули огромные реи, мускулы и кости боролись с ветром и рулем.

Тьяк видел, как Добени подталкивал несколько запасных рук к подтяжкам. Но даже с новошотландскими волонтёрами им всё ещё не хватало людей – наследие яростной борьбы «Неукротимого» с «Единством» Бира. Тьяк поправил шляпу. Было не по себе, когда он подумал, что это было год назад.

Болито присоединился к нему у поручня. «У противника численное превосходство и превосходящая артиллерия, и он с готовностью воспользуется и тем, и другим». Он скрестил руки на груди, словно обсуждая погоду. «Но он находится на подветренном берегу и знает об этом. Будучи моряком, я уверен, что с ним никогда не советовались по поводу выбора места высадки!» Он рассмеялся и добавил: «Поэтому нам нужно быть осторожнее».

Тьяк наклонился, чтобы свериться с компасом, когда рулевой крикнул: «Северо-восток, сэр! Полный курс!»

Тьяк внимательно и критически осматривал каждый парус, пока его корабль удобно накренился на правый галс. Затем он сложил ладони чашечкой и крикнул: «Проверьте форбрас, мистер Протеро! Теперь закрепите!» Он почти про себя сказал: «Он же всего лишь мальчишка, чёрт возьми!»

Но Болито услышал его. «Мы все были такими, Джеймс. Молодые львы!»

«“Чивальрус” уже виден, сэр! Левый борт, корма!»

Всего лишь ряд бледных парусов, плывущих высоко в тусклых облаках. Откуда он знал? Но Тьякке не стал спрашивать впередсмотрящего: он знал, и это было всё. Остальные скоро покажутся. Он видел первый слабый свет, исследующий ванты и дрожащие марсели. И противник тоже.

Ветер всё ещё был свежим, достаточно сильным, по крайней мере, пока. Земли не будет видно до восхода солнца, и даже тогда… Но его всё равно можно было ощутить. Словно чьё-то присутствие, барьер, протягивающийся, чтобы отгородить подходы всех кораблей, под какими бы флагами они ни шли.

Тьяк коснулся лица и не заметил, как Болито повернул к нему голову. Теперь, на открытом пространстве, чтобы видеть и быть увиденным, всё было по-другому. Совсем не похоже на душную тесноту нижней орудийной палубы в тот день на Ниле, когда он чуть не умер, а потом захотел умереть.

Он подумал о письме в своём сейфе и о письме, которое написал в ответ. Зачем он это сделал? После всей боли и отчаяния, после жестокого осознания того, что единственное существо, о котором он когда-либо заботился, отвергло его, почему? На фоне этого всё ещё было трудно поверить, что она написала ему. Он вспомнил госпиталь в Хасларе в Хэмпшире, полный офицеров, выживших в том или ином сражении. Все остальные, кто там работал, притворялись такими нормальными, такими спокойными, такими равнодушными к всепроникающим страданиям. Это почти сводило его с ума. Это был последний раз, когда он видел её. Она посетила госпиталь, и теперь он понял, что её, должно быть, тошнило от некоторых увиденных ею картин. Полные надежды, встревоженные лица, изуродованные, обожжённые, безрукие и другие, ослепшие. Должно быть, для неё это был кошмар, хотя всё, что он чувствовал в тот момент, было жалостью. К себе.

Она была его единственной надеждой, всем, за что он цеплялся после битвы, когда его так жестоко ранили на старом «Маджестике». «Старый», – с горечью подумал он, а она была почти новой. Он коснулся потёртого поручня, положил на него руку и снова не заметил беспокойства Болито. Не то что эта старушка. Её капитан погиб там, на Ниле, и первый лейтенант «Маджестика» принял командование кораблём и боем. Молодой человек. Он снова коснулся своего лица. Как Добени.

Она была так молода… Он чуть не произнёс её имя вслух. Мэрион. В конце концов, она вышла замуж за человека гораздо старше себя, за надёжного, доброго аукциониста, который подарил ей хороший дом на Портсдаун-Хилл, откуда иногда можно было увидеть Солент и паруса на горизонте. Он не раз мучился этим. Дом находился недалеко от Портсмута и больницы, где он хотел умереть.

У них родилось двое детей, мальчик и девочка. Они должны были быть моими. А теперь её муж умер, и она написала ему, прочитав в газете что-то об эскадре и о том, что он теперь капитан флагмана сэра Ричарда Болито.

Это было письмо, написанное с большой тщательностью, без оправданий и компромиссов: зрелое письмо. Она просила его о понимании, а не о прощении. Она очень ценила бы письмо от него. Мэрион. Он подумал, как и так часто, о платье, которое купил ей перед тем, как Нельсон повёл их к Нилу, и о том, как прекрасная Кэтрин сэра Ричарда придала этому платью изящество и значение после того, как они подняли её с обожжённой солнцем лодки. Может быть, она вернула ему надежду, сокрушённую ненавистью и горечью?

«Палуба там! Паруса на виду на северо-восток!»

Тьяк схватил стакан со стойки и, подойдя к наветренной стороне, обвел им палубу и натянутые снасти. Проблеск солнца, но без тепла. Вода сине-серая… Он затаил дыхание, не обращая внимания на наблюдавших за ним моряков и матросов. Один, два, три корабля, паруса наполняются, а затем хлопают, пытаясь сдержать ветер. Остальных кораблей пока не было видно.

На этот раз преимущество у нас. Но с таким ветром их роли могли легко поменяться.

Он опустил стекло и посмотрел на Болито. «Думаю, нам следует придерживаться прежнего курса, сэр Ричард».

Просто кивок. Как рукопожатие. «Согласен. Дай сигнал Чивалрусу приблизиться к Флагу». Он неожиданно улыбнулся, его зубы побелели на загорелом лице. «Тогда подними один для Близкого Действия». Улыбка, казалось, ускользнула от него. «И продолжай летать!»