В конце концов река приблизилась к дороге, и лошади побежали рысью по обсаженной деревьями улице под названием Чейн-Уок.

Болито спустился вниз, одеревеневший после стольких миль пути, радуясь, что на этот раз нет любопытных. Её высокий, узкий дом с железным балконом и комнатой, выходящей на реку, стал их вторым убежищем. Здесь люди занимались своими делами и не выказывали никакого удивления владельцам или арендаторам такой недвижимости. Генерал или нищий, художник или любовница – здесь уединение было для всех.

Софи, наполовину испанка, служанка Кэтрин, была отправлена за день до их приезда и подготовила место и экономку к их приезду.

Олдэй помог Кэтрин выйти из кареты и тихо сказал: «Не беспокойтесь за меня, миледи. Я просто все обдумываю».

Она улыбнулась ему. «Я никогда в этом не сомневалась». Она отвернулась. «И это тоже не ошибка!»

Болито коснулся его руки. «Бей сейчас, старый друг, битва уже проиграна!»

Позже они стояли на небольшом железном балкончике и наблюдали, как над городом сгущается ночь. Стеклянные двери были распахнуты настежь, так что воздух с реки был довольно прохладным, но экономка из лучших побуждений развела огонь в каждом очаге, чтобы прогнать сырость из пустующих комнат. Кэтрин вздрогнула, когда он обнял её и поцеловал в обнажённое плечо. Вместе они наблюдали, как двое солдат, пошатываясь, вероятно, офицеры из казарм, возвращались в свои покои. Мимо проходила цветочница с огромной пустой корзиной на плече. Похоже, она уже встала и собиралась собирать свои вещи задолго до восхода солнца.

Кэтрин тихо сказала: «Жаль, что мы не дома».

Она говорила тем же ровным голосом, что и в тот ужасный день, когда они бросили Золотистую Ржанку. Не покидай меня.

Откуда у нее тогда могла быть такая вера, что она действительно верила, что они снова увидят дом?

«Скоро, Кейт».

Они вошли в дом, разделись и легли вместе в темнеющей комнате. Утомленные воспоминаниями и неопределенностью будущего, они лежали молча. Лишь однажды Болито словно очнулся ото сна и представил, как она сидит рядом с ним на кровати, касаясь его кожи пальцами. Ему показалось, что он услышал её очень тихий голос: «Не покидай меня». Но это был лишь сон.

Вице-адмирал сэр Ричард Болито вышел из элегантной кареты, пока Олдэй придерживал для него дверь. Как и кучер Мэтью, его крепкий рулевой был одет в лучший кафтан и бриджи, и Болито уже заметил, что карета была чистой и сияющей, хотя накануне вечером, когда они добрались до Челси, было совсем темно. Его взгляд задержался на фамильном гербе на двери, и он вспомнил о нём, высеченном над большим каменным камином в Фалмуте. Всего несколько дней назад. Он не мог припомнить, чтобы когда-либо так сильно и так скоро скучал по нему.

Он сказал: «Не знаю, сколько это может занять времени». Он увидел, как Мэтью щурится на него сверху вниз, его лицо было словно красное яблоко в свежем утреннем солнце. В поместье его всё ещё называли «Юным Мэтью», что было постоянным напоминанием о годах, проведённых с лошадьми с юности. «Возвращайся в Челси и отвези леди Кэтрин, куда она пожелает». Он многозначительно посмотрел на Олдэя… «Я бы счёл одолжением, если бы ты составил ей компанию».

Ему показалось, что он увидел маленькую морщинку вокруг глаз мужчины, как будто тот говорил ему по секрету: «Я же говорил тебе, что ты не справишься без меня!»

Олдэй хмыкнул. «Я буду там, сэр Ричард, и это не…» Он не договорил, но ухмыльнулся, очевидно, вспомнив, как Кэтрин поддразнивала его его любимым выражением.

Болито взглянул на строгое здание Адмиралтейства. Сколько раз он приходил сюда? Получать приказы; просить корабль, любой корабль; снова устроиться на службу, когда тучи войны снова сгущались над Ла-Маншем. Здесь он встретил Херрика, и они пожали друг другу руки, как друзья, но расстались как чужие в этом же здании. Болито послал сюда весточку с гонцом и задался вопросом, не заставит ли его ждать преемник Годшала или, возможно, вообще отложит встречу. Странно, что даже в закрытом мире флота он так мало знал о сэре Джеймсе Хэметте-Паркере. Он впервые услышал о нём хоть что-то во время крупных мятежей, охвативших флот, у Нора и Спитхеда. Вся Англия была потрясена и напугана этим внезапным проявлением неповиновения, которое подтолкнуло даже самых стойких людей к открытому мятежу, оставив Англию беззащитной и во власти французов.

Мятежники сформировали советы с делегатами, которые представляли их интересы, их требования улучшения условий на всех уровнях, оплаты, питания и суровой жизни, из-за которой некоторые корабли превратились в тюремные каюты, где любой плохой капитан мог превратить жизнь моряка в сущий ад. Некоторые офицеры, прославившиеся жестоким и бессердечным обращением, были насильно высажены на берег, а их полномочия свергнуты. Одним из них был Хэметт-Паркер.

Кто-то в Адмиралтействе, должно быть, решил не проявлять ни сочувствия, ни слабости на военном суде над Херриком, и было очевидно, что обвинительный приговор был принят как должное. Если бы не подмена показаний капитаном флагмана, Херрика наверняка ждал бы позор, а возможно, и смерть. Строгие представления Хэметта-Паркера о дисциплине и долге, должно быть, сделали его очевидным кандидатом на пост председателя суда.

Болито ослабил хватку меча на поясе – не того великолепного презента, что ему подарили добрые жители Фалмута за его заслуги в Средиземном море и в битве на Ниле, а старого семейного клинка. Выкованный для его прадеда, капитана Дэвида, в 1702 году, он был легче некоторых современных клинков, но всё таким же прямым и острым. Демонстрация неповиновения? Самонадеянность, сказали бы некоторые. Он улыбнулся про себя. Разница была невелика.

«Чем могу помочь, сэр?» — Адмиралтейский посланник, оторвавшись от полировки двух больших латунных дельфинов, на которых висел корабельный колокол, пристально посмотрел на него. За считанные секунды его влажные глаза успели разглядеть яркие эполеты с парой серебряных звёздочек на каждом, галун на рукавах и, прежде всего, золотую медаль Нила на шее.

«Болито». Он понимал, что ему нечего добавить. Он спросил: «Что случилось с Пирсом?»

Мужчина всё ещё смотрел. «Боюсь, он оступился, сэр Ричард». Он покачал головой, недоумевая, как этот знаменитый офицер, любимый матросами и всеми, кто ему служил, вообще мог помнить другого старого носильщика.

Болито сказал: «Мне жаль. Могу ли я что-нибудь сделать?»

Швейцар покачал головой. «Я довольно долго болел, сэр Ричард. Он часто говорил о вас».

Болито тихо произнёс: «Он многому меня научил…» Он замолчал, злясь на себя, и увидел лейтенанта с застывшей улыбкой предвкушения, ожидавшего у лестницы. О его прибытии, видимо, уже сообщили. Поднимаясь вслед за молодым офицером по лестнице, он вдруг вспомнил о Дженуре и задумался, как тот свыкается со своей новой ролью командира. Эта новая зрелость, обретённая после…

Потеря «Золотистой ржанки» и его собственные отважные попытки вернуть себе это злосчастное судно после мятежа убедили его в готовности поделиться своим с трудом добытым опытом с другими. Как сказал Кин после того, как их спас бриг Тьяке «Хромой»: «Никто из нас уже никогда не будет прежним».

Возможно, Кин был прав. Кто бы поверил, что сам Болито объявит о намерении покинуть флот после окончания войны? Он шёл по коридорам, мимо пустых безликих дверей, мимо ряда кресел, где капитаны могли сидеть и ждать встречи с начальником, чтобы получить похвалу, повышение или дисциплинарное взыскание. Болито был рад видеть, что все они пусты. Каждый капитан, независимо от его звания, был бесценен; урожай войны убедил в этом. Он сам много раз сидел здесь, ожидая, надеясь, страшась.

Они остановились у больших двустворчатых дверей, за которыми когда-то вершил суд Годшлей. Он, как и Болито, был капитаном фрегата, и их назначили в одно время. Больше никаких сходств. Годшлейл любил роскошную жизнь: приёмы и балы, пышные банкеты и государственные мероприятия. Он ценил красивые лица, а жена у него была такая скучная, что он, вероятно, считал это излишним развлечением.

Он неуклюже пытался вернуть Болито к жене и дочери Элизабет, а другие его стратегические идеи, по мнению Болито, часто не учитывали логистику доступных кораблей, припасов и огромные океанские просторы, на которых противник мог выбирать себе жертв. Но, несмотря на раздражающую манеру Годшала игнорировать препятствия, Болито каким-то странным образом понимал, что будет скучать по нему, несмотря на всю его напыщенность.

Он обернулся, осознавая, что лейтенант разговаривал с ним, вероятно, еще с прихожей.

Лейтенант сказал: «Мы все были в восторге, услышав о вашей последней победе над контр-амиралом Бараттом. Для меня большая честь встретиться с вами!»

Болито улыбнулся. Французский акцент молодого человека был безупречен. Он далеко пойдёт.

Двери открылись и закрылись за ним, и он увидел адмирала сэра Джеймса Хэметта-Паркера, стоявшего напротив него за массивным столом с мраморной столешницей. Казалось, он уже давно сидел, глядя на двери, ожидая первых секунд противостояния. Большой винный шкаф, часы с херувимами, модель первого корабля Годшеля – всё это исчезло. Даже воздух казался другим.

Хэметт-Паркер медленно встал и пожал руки всем, кто сидел за огромным столом.

«С возвращением, сэр Ричард». Он указал на стул. «Я подумал, что нам следует встретиться без дальнейших отлагательств. Мне нужно многое обсудить». Голос у него был резкий, но говорил он неторопливо, словно каждое слово тщательно анализировалось перед тем, как быть произнесённым. «Ваш племянник, похоже, быстро ушёл. Что касается времени, то я, должно быть, скряга. Слишком много его здесь было потрачено впустую».

Болито внимательно слушал. Намекал ли он на Годшала как на виновника? Или проверял его на предмет его собственной преданности в прошлом?

Хэметт-Паркер медленно подошёл к окну и отдёрнул занавеску. «Я видел, как вы вошли, сэр Ричард. Вижу, вы пришли один».

Он наблюдал. Хотел узнать, была ли Кэтрин с ним или же она сейчас ждёт его в карете.

Он сказал: «Из Челси, сэр Джеймс».

«А». Он больше ничего не сказал, и Болито увидел изящный профиль, слегка крючковатый нос, молодого человека, всё ещё держащегося за маской. Его волосы были седыми, местами совсем белыми, так что в дымке солнца они казались париком; он даже носил старомодную косу. Он бы вполне вписался на каком-нибудь выцветшем портрете столетней давности, хотя Болито знал, что Хэметт-Паркер всего лет на десять старше его.

«Много спекуляций ходит о намерениях противника, если, вернее, когда сэр Артур Уэлсли победоносно завершит войну в Испании. Сообщения с полуострова по-прежнему обнадёживают, каждый день ожидается драматическая развязка. Но французы не сдадутся из-за Испании. Наши силы полностью растянуты, наши верфи не справляются с потребностью в новых кораблях, даже если бы мы смогли найти людей для их экипажей. Враг это знает. После окончания агрессии в Карибском море мы можем отозвать некоторые суда». Он отвёл взгляд и решительно добавил: «Но недостаточно!»

Болито сказал: «Я полагаю, что французы усилят свои атаки на наши линии снабжения».

«А вы?» Он поднял бровь. «Это очень интересно. Герцог Портлендский совсем недавно говорил мне то же самое».

Премьер-министр. Болито почувствовал, как его губы расплываются в улыбке. Он почти забыл, кто это. Переходя от одной кампании к другой, наблюдая, как гибнут люди и как разбиваются корабли, верховная власть Его Британского Величества слишком часто казалась неважной.

«Вас это забавляет?»

«Прошу прощения, сэр Джеймс. Кажется, я не в теме».

«Неважно. Насколько я знаю, у него болезненный характер. Боюсь, вскоре у штурвала появится новый человек».

Болито вздрогнул, когда резкая линия солнечного света прошла над плечом адмирала и заставила его повернуть голову набок.

«Вас беспокоит свет?»

Болито напрягся. Знал ли он? Откуда ему знать?

Он покачал головой. «Это ничего».

Хэметт-Паркер медленно вернулся к столу, его шаги, как и его слова, были размеренными, не тратились впустую.

«Вы задаетесь вопросом, почему вас отстранили от командования?»

«Конечно, сэр Джеймс». Он впервые увидел глаза адмирала. Они были настолько бледными, что казались почти бесцветными.

Конечно? Странно. Однако нам нужно обсудить возможное вмешательство Франции в наши судоходные пути. Один фрегат, даже капер, мог бы связать военные корабли, которые мы не могли бы выделить, даже если бы они у нас были. Широко распространено мнение, что уже планируются новые атаки, и их можно будет ускорить, если…

Как мы и ожидали, Уэлсли разгромил французскую армию на полуострове. Премьер-министру, как и сэру Полу Силлито, будет интересно узнать ваше мнение. Он заметил удивление Болито и спокойно сказал: «Похоже, вы не знали ещё кое-чего. Силлито — старший советник премьер-министра и некоторых других высокопоставленных лиц. Даже Его Величество знает о нём».

Болито искал какой-нибудь признак сардонического юмора или даже сарказма. Ничего не было. Он ясно видел этого человека в своем воображении: высокий и стройный, с быстрыми, уверенными движениями дуэльного списка. Темное, интересное лицо с обманчиво прикрытыми веками. Он был быстр и остер, как сталь, и он был одновременно обаятелен и любезен с Кэтрин на одном из нелепых приемов Годшала, когда ее намеренно проигнорировал герцог Портлендский. Странный, отчужденный человек, но его не следует недооценивать; возможно, ему не стоит доверять. Болито слышал, что Силлитоу проделал весь этот путь до Фалмута на местную поминальную службу после потери «Золотой ржанки» и сообщения о гибели всех, кто был на борту. Ему не нужно было предупреждать Кэтрин о каких-либо других намерениях Силлитоу.

Он думал о ней этим утром, о ней, согретой в его объятиях, обнимающей его, наблюдающей за ним позже, пока Эллдей брил его, и о том, как они быстро завтракали внизу. В грубой шали или в блестящем переливчатом шёлке, как в ту ночь, когда они воссоединились в Английской гавани, она никогда не останется незамеченной. Нет, Кэтрин распознает любую уловку, тонкую или нет.