Болито заинтересовался выбором Перрана, очень древнего корнуолльского имени. Зенория, должно быть, настояла на нём, возможно, чтобы самоутвердиться в противовес довольно властной семье Кина.

Кэтрин просто сказала: «Это имя ее отца».

Её настроение не улучшилось, и Болито вообразил, что это из-за отравленного прошлого. Отца Зенории повесили за преступление, совершённое во время борьбы за права сельскохозяйственных рабочих, а участие самой Зенории косвенно стало причиной её депортации. Кин спас её и очистил её имя. Болито всё ещё не понимал, действительно ли любовь или благодарность подарили им сына.

«Что случилось, Кейт?» Он прижал её к себе, и она тихо заговорила.

«Я бы всё отдала, чтобы родить тебе ребёнка, нашего собственного. Не того, кто наденет королевский плащ, как только сможет, как многие имена, которые я вижу в церкви, где почитают твою семью. И не того, кого будут баловать сверх его или её блага!» Он почувствовал напряжение в её теле, когда она с горечью добавила: «Но я не могу, и в основном я довольна. Иметь и хранить твою любовь, дорожить каждым мгновением вместе, каким бы коротким оно ни было». А иногда внутри меня сидит этот демон. Из-за меня ты так много отдала. Своих друзей, или тех, кого ты считала таковыми, твою свободу поступать, как хочешь, без завистливых глаз, следящих за каждым твоим шагом… Она откинулась назад в его объятиях и изучала каждую черточку его лица, редкие слёзы, не замечаемые ею. «Ты так много делаешь для других и для своей страны. Как они смеют пищать о своей мелочной ненависти за твоей спиной? В Золотистой ржанке мне часто было страшно, но я бы не поделилась этим ни с кем другим. Те качества, о которых ты даже не подозреваешь, вознесли мне сердце. В тавернах о тебе говорят и поют, называют тебя матросом из моряков, но им никогда не узнать, что я видел и делал с тобой.

А затем, в конце второй недели, посланник Адмиралтейства подъехал к старому серому дому под замком Пенденнис, и приказы, которых они оба ждали, были доставлены в обычном плотно запечатанном конверте.

Болито сидел у пустой каминной решетки в большой комнате, где он впервые услышал рассказы о море и далеких краях от своего отца, своего деда: теперь было трудно отличить одно от другого в этом доме, где началась жизнь стольких членов его семьи, и, как мог свидетельствовать каждый надгробный портрет на стенах, о котором мало кто когда-либо возвращался. Он перевернул конверт в руках. Интересно, сколько раз? Получив эти приказы… отправлюсь со всей повинностью… на корабль или в эскадру, в какую-нибудь неизвестную часть растущей мощи Величества, хоть в жерло пушки, если прикажут.

Он слышал, как жена Фергюсона разговаривает с посланником. В конце концов он уедет отсюда сытым и подбодренным ее домашним сидром. Подтверждение Болито будет доставлено в Лондон, передано от клерка к клерку, к лицам Адмиралтейства, которые мало знали и еще меньше заботились о бесчисленных кораблях и людях, погибших за короля и страну. Скрип пера какого-нибудь адмиралтейского писца мог оставить людей мертвыми или ужасно изуродованными, как несокрушимый Джеймс Тьяк. Болито видел его сейчас, как будто это только что произошло, бриг Тьякка «Ларн» надвигался на их жалкий баркас даже в смертный час. Теперь Тьякка, которого работорговцы, за которыми он охотился, называли «дьяволом с половиной лица», управлял собой и своим кораблем так, как мог только он, и ради цели, известной только ему. Эти же самые адмиралтейские чиновники в ужасе отвернулись бы, если бы увидели его ужасное изуродование, просто потому, что за ним они не могли разглядеть гордость и мужество человека, который носил его как талисман.

Он почувствовал, что вошла Кэтрин, и, взглянув на неё, увидел, что она совершенно спокойна. Она сказала: «Я здесь».

Он вскрыл конверт и быстро просмотрел мелкий округлый почерк, не заметив ее внезапного беспокойства, когда он неосознанно потер поврежденный глаз.

Он медленно произнёс: «Мы едем в Лондон, Кейт». Он смотрел сквозь открытые двери на деревья и ясное небо. Подальше отсюда.

Он вдруг вспомнил, что отец много раз сидел в этом самом кресле, когда читал ему и его сёстрам. Отсюда были видны деревья и склон холма, но не море. Не в этом ли причина, даже для его отца, который всегда казался таким суровым и мужественным?

«Не на новый флагман?»

Ее голос был спокоен: только вздымающаяся и опускающаяся грудь делала его лживым.

«Похоже, нам предстоит обсудить какую-то новую стратегию», — пожал он плечами. «Что бы это ни было».

Она догадалась, о чём он думает. Его разум восставал против того, чтобы расстаться с миром, который они могли разделить за эти две счастливые недели.

«Это не Фалмут, Ричард, но мой дом в Челси всегда является убежищем».

Болито бросил конверт на стол и встал. «Это правда насчёт лорда Годшала. Он покинул Адмиралтейство и Лондон, который ему, очевидно, так нравился, хотя, подозреваю, по неправильным причинам».

«Кого ты увидишь?» — Её голос был ровным, подготовленным, как будто она уже знала.

Болито ответил: «Адмирал сэр Джеймс Хэметт-Паркер». Мысленно он отчётливо видел тонкие губы и бледные глаза, словно вторгся в эту самую комнату.

Одна рука потянулась к груди. «Разве это не он…»

Он мрачно улыбнулся. «Да, дорогая Кейт, председатель военного трибунала Томаса Херрика». Неужели это было всего год назад?

Он добавил: «Теперь у него есть власть». Он обернулся, когда Оззард вошёл с подносом и двумя кубками.

Кэтрин посмотрела на маленького человечка и улыбнулась. «Ты чувствуешь время лучше, чем песок в стакане!»

Оззард бесстрастно посмотрел на неё. Благодарю вас, миледи. — Болито он сказал: — Я подумал, что немного рейнвейна подойдёт, сэр Ричард.

Никаких секретов. Скоро новость облетит всё поместье, а потом и весь город. Болито уезжал. Ради славы или ради нового скандала – предсказывать было рано. Болито подождал, пока закроется внутренняя дверь, а затем вложил ей в руку кубок.

«Я поднимаю бокал за мою дорогую Кейт». Он повиновался и улыбнулся. «Не беспокойтесь слишком сильно о преемнике Годшела. Лучше, я думаю, знать врага, чем потерять друга».

Она смотрела на него поверх края кубка. «Неужели это всегда ты, Ричард? Я говорила это и раньше, даже рискуя тебя обидеть. Я знаю, ты, возможно, ненавидишь работу на берегу… например, в Адмиралтействе, где, похоже, таких уважаемых лидеров, как ты, не хватает…»

Он взял её кубок и поставил рядом со своим. Затем он сжал её руки и пристально смотрел на неё какое-то время. Она ощущала его внутреннюю борьбу, словно нечто физическое.

Эта война не может долго длиться, Кейт. Если обстоятельства не обернутся против нас, она должна прекратиться. Враг падёт духом, как только английские солдаты выйдут на его улицы. Она знала, что это важно для него, слишком важно, чтобы прерывать.

«Всю свою жизнь я провёл в море, как это принято в моей семье. Более двадцати лет службы я сражался с французами и любыми их союзниками, но всегда с французами. Я видел слишком много мужчин и юношей, разорванных в бою, и во многих из них я виню себя». Он крепче сжал её руки и сказал: «Довольно. Когда вражеский флаг спустится…»

Она пристально посмотрела на него. «Ты собираешься уйти? Отказаться от жизни, которую всегда знал?»

Он медленно улыбнулся, и потом она подумала, что это было словно появление настоящего мужчины. Того, кого она любила и чуть не потеряла, мужчину, которого она не делила ни с кем другим.

«Я хочу быть с тобой, Кэтрин. Когда война закончится, флот будет новым, с молодыми офицерами, такими как Адам, которые облегчат жизнь моряков». Он снова улыбнулся. «Как в песне Аллдея в тот день,

«Сохранять жизнь Бедного Джека». Наши люди заслужили эту награду, по крайней мере, тысячу раз.

Позже они стояли у открытых дверей, так что она могла видеть сад и склон холма с богатой композицией роз, которые она посадила к его возвращению.

Болито тихо сказал: «В жизни каждого моряка есть такой момент». Он впервые взглянул на море, на его суровый горизонт, словно стальной клинок. «Думаю, храбрый Нельсон знал это ещё до того, как ступил на палубу в тот день у мыса Трафальгар». Он повернулся и посмотрел на неё. «Я не готов, дорогая Кейт. Только судьба решит, а не Хэметт-Паркеры этого мира».

Они услышали цокот копыт почтовой лошади, выезжавшей из конюшни, увозя его краткий ответ лордам Адмиралтейства.

Он улыбнулся и обнял её за талию ещё крепче. Да будет так.

3. Голос в ночи

Болито и Кэтрин потратили целых шесть дней на долгий путь до Лондона. Используя свой экипаж и регулярно меняя лошадей, они могли бы сделать это и быстрее. Но Адмиралтейство не назначило конкретной даты его собеседования, ограничившись предложением «при первой же возможности». В конце концов, звание флагмана давало свои привилегии.

Со старшим кучером Мэтью на козлах и Эллдеем рядом с ним они привлекали множество взглядов и вызывали немало восторженных возгласов от прохожих и работников ферм, когда грохочут по мощеным улицам городов и деревень или взбивая пыль на извилистых переулках и королевской дороге.

Когда они останавливались в гостиницах, чтобы переночевать или подкрепиться, люди обычно собирались вокруг них, чтобы пожелать им всего наилучшего, некоторые робко, другие менее, как будто они хотели стать частью легенды,

Как и ожидалось, Олдэй твёрдо решил не оставаться в Фалмуте. «Предположим, вам прикажут к новому командованию, сэр Ричард? Что они об этом подумают?» Кем они были, он не уточнил. «Вице-адмирал Красного, рыцарь ордена Бани, и всё же без рулевого!»

Болито указал, что Оззард и Йовелл останутся в Фалмуте, пока ситуация не прояснится, и Олдей был настолько презрителен, насколько осмелился. «Слуга и писака! Таких, как они, никто не хватится!» Но Кэтрин сказала ему, что Олдей должен уехать, хотя бы для того, чтобы обдумать своё новое начинание.

Иногда Кэтрин спала, положив голову ему на колени, пока мимо проплывали деревья и церкви, поля и фермы. Однажды она схватила его за руку, её глаза внезапно расширились, но она ничего не видела, словно ей приснился кошмар или что-то похуже.

Пока она спала, Болито размышлял о том, что может его ждать. Возможно, на этот раз не будет знакомых лиц; не будет кораблей, названия которых вызывали в памяти жестокие воспоминания, и друзей, потерянных навсегда.

Возможно, его отправят поднять флаг в Средиземном море и таким образом сменить вице-адмирала лорда Коллингвуда, ближайшего друга Нельсона и его заместителя при Трафальгаре. Было хорошо известно, что Коллингвуд был болен, некоторые говорили, что он уже на пороге смерти. Он не щадил себя, и Адмиралтейство его не щадило, и он почти непрерывно находился в море с момента битвы, в которой пал Нельсон, и его оплакивала вся страна. Коллингвуд даже преодолел свою гордость настолько, что ходатайствовал об освобождении от командования в Средиземном море, но Болито так и не услышал ответа от их светлостей.

Он вспомнил предложение Кэтрин о службе на берегу и почти удивился, что не жалеет о своём решении оставить море и что поделился с ней своей решимостью. Море всегда будет, и войны будут всегда: семья Болито уже достаточно раз показывала свою отвагу в прошлом, и не было причин, по которым жадность и стремление к власти не должны продолжаться.

Он гладил её волосы и шею, пока она слегка не зашевелилась во сне, вспоминая их любовь, даже в бесконечном путешествии из Корнуолла. Сияющие хозяева, приседающие горничные, машущие посетители – всё это теперь слилось воедино. Реальны были только ночи. Их потребность друг в друге и другие ночи, когда они просто лежали рядом, молча, или делили вечернюю прохладу у окна какой-нибудь спящей деревни или города, где колёса стучали в ночи, а церковные часы отсчитывали время.

Однажды, когда он признался, как сильно он боится расставаться с ней, она повернулась к нему в темноте, ее длинные волосы распущены по обнаженным плечам.

«Я люблю тебя, Ричард, больше жизни, ведь без тебя нет жизни. Но после того, что мы пережили в Золотистой ржанке, мы всегда можем быть вместе. Где бы ты ни был, я буду с тобой, и когда я тебе понадоблюсь, я услышу твой голос». Она взяла его лицо в свои ладони и сказала: «Ты так много значишь для меня, самый дорогой из людей. Ты – моя рука в твоей; ты иногда так неуверен, что не видишь любви, которую испытывают к тебе другие. Ты мой возлюбленный, как я – твоя любовница, или как они там меня называют. И ты также друг, к которому я могу обратиться, не боясь отказа. Я не хочу, чтобы ты менялся, и не буду пытаться изменить тебя. Но если другие попытаются причинить тебе вред или разлучить нас, то…»

Он прижал ее к себе и прошептал ей в волосы: «Тогда моя тигрица покажет свои когти!»

Уже смеркалось, когда они наконец приблизились к Темзе, недалеко от таверны, где Болито тайно встречался с Херриком перед военным трибуналом, чтобы спросить, может ли он выступить в его защиту. Отказ Херрика был словно дверь, захлопнутая перед его носом. Прошел год, и все же казалось, что это было так давно. По большому мосту, где внизу, словно тени, мерцала черная вода, где корабли стояли на якоре, словно тени, скрестив реи и плотно свернув паруса, ожидая, возможно, следующего прилива, когда они покинут Лондонский пруд и расправят крылья, устремляясь в открытое море, а может быть, и в бескрайние океаны. Жизненная сила торговли и выживания, вызывающая зависть и ненависть других в равной степени. Флот был напряжен до предела и едва мог поддерживать блокаду вражеских портов и конвой жизненно важных судов, но каждый капитан этих дремлющих судов ожидал их защиты, и было правильно, что они ее получили.

У кромки воды горели редкие огни, лодочники, как и прежде, всю ночь напролёт сдавали лодки за наём. Молодёжь возвращалась и уходила от своих азартных игр и женщин, переправляясь через реку в сады удовольствий, куда Кэтрин водила его, чтобы показать ему часть своего Лондона, о котором он знал так мало.