Болито снял шляпу перед квартердеком и флагом, а на фок-мачте на ветру развевался его собственный флаг.

Он увидел капитана Аарона Тревенена, выходящего вперед от своих офицеров. Его морщинистое лицо было серьезным и не улыбалось, когда он сказал: «Добро пожаловать на борт, сэр Ричард. Вы оказываете мне честь, поднимая свой флаг над моим командованием, пусть даже временно».

Болито был столь же официален. «Прекрасный корабль, капитан Тревенен». Он услышал, как Эйвери поднимается на борт позади него, вероятно, размышляя, как «Валькирия» подойдёт ему после громоздкого линейного корабля.

Он оглядел толпу людей на трапах и в вантах, сине-белую массу на квартердеке, где лейтенанты и уорент-офицеры ждали в почтительном молчании.

Тревенен сказал: «Ваши покои готовы, сэр Ричард. Если вам что-то понадобится, я постараюсь это предоставить». Его глубоко посаженные глаза скользнули по сюртуку Болито и медали Нила на его шее. Не обошли вниманием и наградной меч.

«Возможно, вы захотите встретиться с моими офицерами, когда вам будет удобно?»

Болито спокойно посмотрел на него. «До Кейптауна долгий путь, капитан Тревенен. Надеюсь, я успею встретиться со всеми людьми, включая Джека, до этого». Он говорил, не повышая голоса, но заметил, как глубоко посаженные глаза вспыхнули, словно он выкрикнул оскорбление.

Капитан снял шляпу и крикнул: «Ура сэру Ричарду Болито! Ура! Ура!»

Наблюдавшие за ним матросы и младшие офицеры громко отреагировали. Но в их словах не было ни жизни, ни тепла, и когда ликование стихло, он вспомнил команду гички.

Именно тогда он впервые увидел Олдэя. Тот стоял рядом с здоровенным восемнадцатифунтовым мужчиной, каким-то образом выделяясь среди остальных в своём элегантном сюртуке с позолоченными пуговицами.

На широкой палубе фрегата их взгляды встретились и задержались. Лишь тогда Олдэй едва заметно покачал головой.

Это все, что ему было нужно.

7. Конфронтации

Болито стоял на галерее каюты, прикрывая глаза от отражённого света, и изучал внушительную глыбу Гибралтарской скалы. «Валькирия», несмотря на свои размеры, прошла быстро, всего за пять дней, и могла бы сделать это быстрее, если бы не необходимость оставаться в компании с захваченным французским фрегатом, переименованным в «Лаэрт». Он едва различал её сквозь ленивую дымку, висевшую над оживлённой якорной стоянкой, словно пороховой дым, нарисованный художником. Если он был прав насчёт «Баратта», знал ли он уже об отплытии своего старого корабля из Англии под новым именем? Вполне вероятно, подумал он. Их светлости, вероятно, сохранили бы прежнее название, но в списке флота уже значился «Тритон», так что всё было решено.

По палубе наверху шествовали босые ноги, и время от времени властный голос отдавал приказ, который всегда исполнялся мгновенно. После фрегатов, которые он знал, это было жутко. Всё делалось молниеносно и в тишине. Неспособность немедленно отреагировать или даже простое бегство на команду мичмана, даже если тот просто пошёл, навлекала на себя гнев любого боцманского помощника или младшего офицера, находившегося на вахте.

Они стояли на якоре в Гибралтаре уже семь дней, и новые матросы с тоской смотрели на мрачный силуэт Скалы и на проплывающую мимо толпу колоритных торговцев, которым никогда не разрешалось подойти к ней. Бочки с водой были наполнены, почтовые мешки отправлены на берег. Он не мог приказать капитану Тревенену больше задерживаться.

Болито знал его не лучше, чем когда встретил на борту, и ему было интересно, что о нём думает его флаг-лейтенант. Даже когда Болито упомянул о матросе, погибшем от ударов плетью, он не смог понять этого человека.

Тревенен ответил почти равнодушно: «Я сообщил о его смерти в своих донесениях в Адмиралтейство». В его голосе прозвучал лёгкий ноткой торжества. «Я старший офицер этой эскадры и был уполномочен действовать соответствующим образом. Вас здесь не было, сэр Ричард, и в любом случае, это был не такой уж серьёзный кризис».

«Например, жизнь человека?»

Странным было встретить старого хирурга «Гипериона», всё ещё столь же дерзко независимого и явно неловко себя чувствующего под командованием Тревенена. Болито избегал упоминания о порке, но сказал: «Я думал, ты, возможно, оставил море после того, как мы потеряли «Гиперион».

«Я размышлял об этом, сэр Ричард. Но они не хотят, чтобы я был дома», — Минчин обвёл палубу мощной рукой. «Кроме того, ром лучше на королевском корабле!»

Человек, переживший битву, не видя происходящего, пока вокруг него тряслись и трещали балки, оказался даже достойным соперником сэру Пирсу Блахфорду, великому лондонскому хирургу, который находился на Гиперионе во время битвы. Трудно было представить себе более неподходящую пару.

Болито отошел от толстых окон, подоконники которых раскалялись от послеполуденного солнца, и подошел к небольшому столу, предоставленному ему и Йовеллу. Не как на линейном корабле, но вполне достаточно. Мысленно он представил себе их плавный переход: сначала во Фритаун, а затем снова на юг вдоль побережья Африки к Кейптауну и Гуд-Хоупу, где он так много успел увидеть и успел сделать.

Во Фритауне, возможно, имелась дополнительная информация, которую он мог бы усвоить до мыса Доброй Надежды. Если они всё ещё намеревались вторгнуться на Маврикий, им требовалось много солдат, лошадей, орудий и припасов. Как и в Карибском море, эти предметы первой необходимости требовалось защищать, и если он не сможет искоренить остров, использовавшийся французскими судами в качестве базы, их светлости, хотели они того или нет, будут вынуждены поддержать его новыми военными кораблями. И с каждой милей пути, с каждой сменой вахты и постоянными учениями Тревенена, он всё дальше и дальше отдалялся от Кэтрин. В прошлом он ожидал этого и был готов к разлуке. Это была его жизнь, как и для каждого морского офицера прошлого и настоящего.

Но с Кэтрин всё изменилось. Бывали моменты, вплоть до того самого дня, когда они воссоединились на Антигуа, когда его мало заботило, жив он или нет. Только доверие множества людей, зависевших от его способностей или их отсутствия, сдерживало его безрассудство.

В отличие от Дженура, Эйвери мало чем мог помочь, выйдя за рамки повседневной рутины и службы. Болито уже знал таких офицеров, как он, способных держаться отстранённо даже в переполненном военном корабле. Он обедал в кают-компании, но большую часть времени проводил либо в своей каюте, похожей на рубку, либо на палубе прямо в корме у гакаборта, наблюдая за переменами в настроении моря.

Болито пригласили в кают-компанию как раз перед отплытием из Плимута: приятная компания, в основном молодых, за исключением хирурга с гневным взглядом, штурмана и казначея. Обычная кают-компания на таком судне: только капитан знает силу и слабость этих людей, а также всех мичманов и уорент-офицеров, которые их поддерживали. Они очень любопытствовали, что в их окружении появился вице-адмирал, но были слишком вежливы, чтобы много говорить. Если и были бунтари против суровости Тревенена, кроме Минчина, они себя не выдавали.

Сегодня утром снова была порка. Процесс казался таким медленным и безжалостным, грохот барабанов нарушался лишь треском плети по голой спине мужчины. Даже после того, как Оззард закрыл световой люк каюты, он не смог его закрыть. Нарушителя, по всей видимости, нашли распивающим ром в трюме, когда ему следовало заниматься покраской.

Два десятка ударов плетью. К концу мужчина сломался и начал скулить, как побитое животное.

Он капитан, и у него есть все полномочия, включая мои, чтобы поддерживать его. Я ничего не могу поделать. Тревенен должен точно знать, что он делает, насколько далеко он может зайти без критики сверху.

Но он также наверняка должен понимать, что Болито может разрушить любую надежду на повышение до флагманского звания всего несколькими словами в нужном месте. Он должен понимать меня лучше, чем я его.

Болито слышал, как шлюпки поднимали по трапу и опускали на ярус. То же самое происходило и на борту «Лаэрта». Французский приз был командованием, которое лелеял бы любой молодой офицер. Изначально тридцатишестипушечный и построенный на знаменитой военно-морской верфи в Тулоне, его главное вооружение было усилено несколькими тяжёлыми погонными орудиями, которые оказались бы бесценными, если бы им когда-нибудь удалось загнать мародёров на дно. Её капитан был молод и получил назначение примерно в одно время с Адамом. Его звали Питер Доус, и, будучи сыном адмирала, он хватался за любую возможность доказать свою состоятельность.

Мысль об Адаме сильно тревожила его. Анемона должна была прибыть в Гибралтар сразу после них, максимум через два дня, с полным экипажем или без него. Тревенен намекнул на это, но, похоже, наблюдал и ждал окончательного решения Болито. Он принял его вскоре после последней порки. Они отплывут вместе с Лаэртом и продолжат путь во Фритаун.

Раздавались крики, топали ноги по трапам и лестницам. Валькирия зашевелилась, словно просыпающийся зверь.

Он слышал звон защелок кабестанов и скрип скрипки, когда моряки бросались на перекладины, чтобы медленно подтащить большой фрегат к якорю.

Так много раз. Выход из гавани всегда бодрил его, оживлял его юный ум, когда он был мичманом или лейтенантом. Корабль оживал, команда была готова броситься к своим постам, где каждый ярд и миля снастей были на своём месте и были использованы по назначению. Равная нагрузка на все части, как много раз объяснял ему один старый парусный мастер.

Он услышал шаги в коридоре – тяжёлые, властные. Как и ожидалось, это был капитан.

«Готов продолжить, сэр Ричард». Его глубоко посаженные глаза были вопросительными и мрачными.

«Я поднимусь». Ему пришло в голову, что он почти не выходил на палубу с тех пор, как «Валькирия» причалила в Плимуте.

Он оглядел каюту и увидел маленькую тень Оззарда за дверью кладовой. «Надеюсь, Анемона сможет наверстать упущенное по пути». Это была всего лишь мысль, высказанная вслух, как он мог бы сказать Кину или Дженуру.

— Я думаю, он даст какое-то объяснение, сэр Ричард. Капитан «Анемоны» — ваш племянник, если я правильно помню?

Это так». Он встретил холодный взгляд Тревенена. «Точно так же, как мой флаг-лейтенант — племянник сэра Пола Силлитоу, советника премьер-министра. Я постоянно удивляюсь таким связям».

Он прошёл мимо, чувствуя себя глупым ребёнком из-за того, что использовал против него тактику самого Тревенена. Вызов? Пусть будет так.

«Руки вверх! Свободные топы» — это

Болито увидел Аллдея у сетей. Его лицо было мрачным, когда он наблюдал, как голые матросы карабкаются по вымпелам, словно обезьяны. У многих из них на коже были шрамы: одни побледнели от старости, другие всё ещё были синими от кошки.

«Якорь в дрейфе, сэр!»

Тревенен резко сказал: «Возьмите этих отстающих на лебедки, мистер Уркухарт! Они сегодня как старухи!»

Когда помощник боцмана направился к ним со своим пусковым шнуром, мужчины у баров напрягли все свои силы, их босые ноги впивались в рукоятки, словно когти.

«Якорь поднят, сэр!»

Болито увидел явное облегчение первого лейтенанта. На этот раз солдаты были спасены от дальнейших побоев.

Подняв топсели и кливер, затем наполнив и укрепив широкий передний курс по ветру, «Валькирия» повернула корму к Скале, ее высокий подветренный борт оказался на удобном расстоянии от воды.

Прежде чем она покинула якорную стоянку, её пирамида парусов, предназначенных для хорошей погоды, возвышалась над оживленной палубой, демонстрируя мощь, которая толкала её по воде. Болито увидел, как другой фрегат, разворачиваясь, последовал за ними – создание красоты и вызова.

Он посмотрел через гакаборт и различил низкую тень земли. Испания. Некоторые там жили мирно под защитой англичан; другие всё ещё слишком боялись наполеоновских полков, чтобы сдаться. Болито вспомнил оптимистичные слова, сказанные на приёме у Хэмета-Паркера: «Война почти выиграна». Сколько раз он видел эти берега, зная, что множество телескопов направлены на корабли, покидающие эту огромную природную крепость. Быстрые лошади готовы мчаться на предельной скорости к наблюдателям и береговым батареям. Английские корабли вышли. Он знал испанцев как неохотных союзников, а затем как врагов. С последними он чувствовал себя в большей безопасности.

Он сказал Олдэю: «Пойдем со мной на корму». Он знал, что вахтенные на шканцах слушали с изумлением и, возможно, недоверием. Ещё одна часть легенды. Вице-адмирал, который мог одним щелчком пальцев отправить их всех к чертям, человек столь известный на флоте, и всё же мало кто его видел, не говоря уже о том, чтобы служить с ним. Теперь он спускался по трапу вместе со своим крепким рулевым, словно они были старыми друзьями, такими же сослуживцами, как и он сам.

Они вышли на сравнительно прохладный воздух между палубами и прошли на корму, где между двумя дверями каюты Тревенена и его собственной стоял часовой. Лицо у него было обычное, безликое, штык на боку, взгляд устремлён прямо мимо них.

Внутри каюты Оззард ждал наготове: рейнвейн для вице-адмирала, ром для рулевого.

Болито сидел на скамейке и смотрел на пенящуюся воду, поднимающуюся из-под руля.

«Что с ними такое, старый друг?»

Эллдей поднял кружку и заморгал на солнце. «Я однажды видел старую собаку, как она съежилась, когда пьяный хозяин замахнулся на неё палкой». Его голос звучал издалека, словно он заново переживал это событие. «А потом однажды она на него набросилась. Этот мерзавец больше никогда его не трогал!» Он сделал глоток рома и задумчиво добавил: «И на этом корабле не одна собака!»

Капитан Адам Болито вышел на палубу и взглянул сначала на компас, а затем на положение каждого паруса. «Анемона» вовсю пользовалась попутным северо-западным ветром, который взбил сине-серую воду в миллион крейсерских белых лошадей и теперь наполнил паруса до твёрдости белого металла.

На палубе кипела жизнь: хотя рассвет ещё не наступил, руки уже мыли главную палубу с подветренной стороны, где волны время от времени врывались через открытые орудийные порты, плескаясь вокруг их голых ног, прежде чем хлынуть в шпигаты. На квартердеке другие матросы возились с тяжёлыми сантехническими плитами, очищая и шлифуя светлую обшивку, пока солнце не поднялось в высоту и не размягчило швы, сделав такую работу невозможной.