Он увидел багрянец морской пехоты, тусклый блеск металла в угасающем свете и почувствовал укол тревоги. Херрик был его старейшим другом. Был им, пока… Он вдруг вспомнил рассказ Кина о человеке, которого высекли. Раздетый и прижатый к решетке за запястья и колени, он безропотно выдержал дюжину ударов, и лишь привычный звук выбиваемого из легких воздуха при каждом ударе когтя.

В тот момент, когда его рубили, из толп молчаливых зрителей раздался неизвестный голос: «Мы с тобой расплатимся, Джим!»

Само собой разумеется, капрал корабля и старший матрос не смогли обнаружить виновного. В каком-то смысле Болито был рад, но разделял беспокойство Кина из-за того, что кто-то мог проявить неповиновение перед его капитаном и вооружёнными морскими пехотинцами.

И вот так неизвестный моряк по имени Джим Фитток стал своего рода мучеником из-за сына Фелисити, Майлза Винсента. Болито стиснул зубы. Это не должно повториться.

Другой флагман возвышался над ним, и он почувствовал кипящее раздражение Олдэя, когда носовому матросу пришлось предпринять несколько попыток зацепиться за главные цепи.

Поднимаясь по покрытому солью склону, он был благодарен тусклому свету. Споткнуться и упасть, как в прошлый раз, тоже не прибавило бы ему уверенности.

После ветреной переправы на открытой лодке квартердек казался тихим и защищенным, так что внезапный грохот барабанов и флейт, капитан Королевской морской пехоты, отдающий приказы охране, и затихающее эхо голосов, пригласивших его на борт, застали его врасплох.

За эти несколько мгновений он увидел несколько знакомых лиц, подобающе бесстрастных для такого случая, включая флаг-капитана Гектора Госсажа, возвышавшегося, словно скала, перед своими офицерами. Он увидел нового флаг-лейтенанта, сменившего Де Бру, того самого, с проклятой французской фамилией, как выразился Херрик. Новичок был пухлым, и на его лице не было ни живости, ни ума.

Затем он увидел Херрика и почувствовал холодную руку на своем сердце.

Волосы Херрика, когда-то каштановые и лишь с проседью, словно иней, теперь были почти бесцветными, а его загорелое лицо вдруг прорезали морщины. Он вспомнил их короткую встречу в коридоре Адмиралтейства, как два капитана, приехавших с визитом, смотрели на них, а Болито, дрожащий от гнева и боли голос, окликнул Херрика. Казалось невероятным, что человек может так сильно измениться за столь короткое время.

Херрик сказал: «Пожалуйста, сэр Ричард». Он пожал руку, его ладонь была твёрдой и крепкой, как всегда помнил Болито. «Вы, конечно, помните капитана Госсейджа?»

Болито кивнул, но не отрывал глаз от Херрика. «Моё сердце полно любви к тебе, Томас».

Херрик словно пожал плечами, возможно, чтобы скрыть свои самые сокровенные чувства. Он неопределённо произнёс: «Распустите матросов, капитан Госсаж. Оставайтесь на «Чёрном принце», но позвоните мне, если погода будет неблагоприятной». Он указал на корму. «Присоединяйтесь ко мне, сэр Ричард. Мы можем немного поговорить». Болито нырнул под корму и посмотрел на друга, пока Херрик вёл его в тень между палубами. Всегда ли он был таким сгорбленным? Он не помнил этого. Как будто он нес боль утраты, как бремя на своих плечах.

В огромной каюте, где Болито так часто расхаживал, размышляя о предстоящем бою или намерениях противника, он огляделся, словно ища что-то от себя, всё ещё остающееся здесь. Но ничего не было. Это могла бы быть каюта почти любого линейного корабля, подумал он.

Слуга, которого он не узнал, принес ему стул, и Херрик спросил почти деловым тоном: «Может быть, выпить?»

Он не стал дожидаться ответа. «Принесите бренди, Мюррей». Затем он повернулся к Болито и сказал: «Я получил известие о вашем приезде. Я рад, что «Бенбоу» можно отремонтировать. Мы чуть не потеряли руль во время шторма… но, полагаю, вы в то время были в Англии. Дело было плохо – море унесло помощника капитана и двух матросов, бедолаг. Никакого шанса их найти».

Болито старался не перебивать. Херрик наконец-то понял, что хотел сказать. Он всегда был таким. Но бренди – это было нечто особенное. Вино – да, имбирное пиво – скорее всего; он, должно быть, много пил с тех пор, как Адам принёс ему эту новость.

Херрик сказал: «Я получил твоё письмо. Очень любезно с твоей стороны». Он кивнул слуге и резко бросил: «Оставь, приятель, я справлюсь!» Это тоже было не похоже на прежнего Херрика, который был самым преданным моряком среди всех, кого он знал. Болито наблюдал, как дрожат его руки, пока он наливал две огромные порции бренди в кубки, часть из которых незаметно пролилась на чёрно-белую клетчатую палубу. «Хорошая штука. Мои патрули сняли её с контрабандиста». Затем он повернулся и уставился на него, его глаза всё ещё были такими же ясными и голубыми, какими помнил Болито. Словно кто-то знакомый выглядывал из чужого тела.

«Чёрт возьми, меня не было рядом, когда она больше всего во мне нуждалась!» – слова вырывались из него. «Я предупреждал её, чтобы она не работала среди этих проклятых пленников – я бы их всех перевешал, будь моя воля!» Он подошёл к переборке, где Болито когда-то вешал свои мечи. С неё свисал боевой крюк Херрика, неровно покачиваясь в такт качке корабля, пытавшегося удержаться на «Чёрном принце». Но Херрик касался искусно отделанного телескопа в серебряной оправе, того самого, который Дульси купила для него у лучшего производителя инструментов на лондонском Стрэнде; Болито сомневался, что понимает, что делает. Вероятно, он коснулся его скорее для утешения, чем для напоминания.

Болито сказал: «Я не смог добраться до дома вовремя. Иначе я бы…»

Херрик наклонял кубок, пока он не опустел. «Леди Болито рассказала мне всё об этих проклятых донах, которые работали по дому. Она бы их выгнала!» Он посмотрел на Болито и резко спросил: «Всё уже сделано?»

«Да. Твоя сестра там была. И много друзей Дульси тоже».

Херрик тихим голосом произнёс: «Меня даже не было там, чтобы увидеть её похороны. Одна…» Это единственное слово эхом разнеслось по каюте, пока он не добавил: «Ваша госпожа старалась изо всех сил…»

Болито тихо сказал: «Дульси была не одна. Кэтрин оставалась с ней, заботилась обо всех её нуждах, пока она не была милосердно освобождена от страданий. Это требовало мужества, ведь ей грозила немалая опасность».

Херрик подошел к столу, поднял бренди и неопределенно махнул им в сторону моря.

«Только она? С моей Дульси!»

«Да. Она даже твоей домработнице близко не позволит контактировать».

Херрик потёр глаза, словно они у него болели. «Полагаю, ты думаешь, что это даёт тебе возможность искупить её вину, как мне кажется».

Болито говорил ровным голосом: «Я здесь не для того, чтобы наживаться на твоём горе. Я хорошо помню, как ты пришёл ко мне с ужасной новостью. Я скорблю о тебе, Томас, потому что знаю, что значит потерять любовь, так же, как понимаю, каково это — обрести её».

Херрик тяжело опустился на стул и снова наполнил свой кубок; его лицо застыло в напряжении, словно каждая мысль давалась ему с трудом.

Затем он хриплым голосом сказал: «Значит, у тебя есть твоя женщина, а я всё потерял. Дульси дала мне силы, она заставила меня почувствовать себя кем-то. Долгий, долгий шаг от сына бедного клерка до контр-адмирала, а?» Когда Болито ничего не ответил, он наклонился через стол и крикнул: «Но ты не поймёшь! Я видел это в молодом Адаме, когда он поднялся на борт – всё это было в нём, как в газетах пишут. Очарование Болито – не правда ли?»

«Я ухожу, Томас». Его отчаяние было настолько разрушительным, что смотреть на него было ужасно. Позже Херрик пожалеет о своей вспышке, его слова прозвучали так горько, словно он лелеял в себе эти слова все эти годы. Теплота угасла; зависть сменилась некогда крепкой дружбой. «Используй время, проведенное в Англии, чтобы подумать и вновь пережить всё хорошее, что вы нашли вместе, и когда мы встретимся в следующий раз…»

Херрик пошатнулся и чуть не упал. На мгновение его глаза словно прояснились, и он выпалил: «Ваша травма? Уже зажила?» Каким-то образом, сквозь пелену горя и утраты, он, должно быть, вспомнил, как Болито чуть не упал на этом же судне.

Затем он сказал: «Я слышал, муж леди Кэтрин умер?» Это был вызов, как обвинение. «Удобно…»

«Не совсем так, Томас. Когда-нибудь ты, возможно, поймёшь». Болито повернулся и надел шляпу и плащ, когда дверь приоткрылась на несколько дюймов, и капитан Госсаж заглянул в комнату.

«Я собирался сообщить контр-адмиралу, что ветер усиливается, сэр Ричард». Его взгляд быстро переместился на Херрика, который снова сгорбился в кресле, пытаясь сфокусировать взгляд, но безуспешно.

Госсаж быстро и, как он считал, осмотрительно сказал: «Я позову охранника, сэр Ричард, и вы увидите, что происходит за бортом».

Болито серьёзно посмотрел на друга и ответил: «Нет, вызови мою баржу». Он помедлил у сетчатой двери и понизил голос, чтобы морской часовой не услышал.

«Тогда обратитесь к своему адмиралу. Там сидит храбрый человек, но сейчас он тяжело ранен — не в последнюю очередь вражеским огнём». Он коротко кивнул. «Доброго вам дня, капитан Госсаж».

Он нашел Дженура, ожидающего его на палубе, и увидел, как от Госсажа бежит посланник, чтобы привязать баржу к цепям.

Дженур редко видел его таким мрачным и одновременно печальным. Но он был достаточно хорошо знаком с обычаями Болито, чтобы спросить, что произошло во время его визита, или упомянуть тот вопиющий факт, что контр-адмирал Херрик не был на палубе, чтобы оказать должное почтение при отбытии Болито.

Вместо этого он бодро сказал: «Я слышал, как капитан судна по секрету сообщил, что там находится голландский берег, но мы быстро теряем его из-за очередного шквала». Он замолчал, когда Болито впервые взглянул на него.

Болито коснулся глаза пальцами и почувствовал жжение, словно от горького напоминания. Затем он спросил: «Баржа у причала, Стивен?»

Когда Дженур уходил от него, ему показалось, что он услышал, как тот пробормотал: «Боже мой, как бы мне хотелось, чтобы это был Корнуолл».

Капитан морской пехоты крикнул: «Почетный караул, поднять оружие!»

Остальное было потеряно, когда Болито выпрыгнул из воды и спустился на качающуюся баржу, как будто море поглотило его.

Лейтенант Стивен Дженур, засунув шляпу под мышку, вошел в каюту Болито. На открытой палубе воздух был всё ещё очень холодным, но затишье, вызванное порывистым ветром, сгладило короткие, крутые волны Северного моря и не отпускало их. Присутствие водянистого солнечного света создавало иллюзию тепла в переполненных каютах, и здесь, в большой каюте.

Болито склонился над картой, раскинув руки, словно пытаясь охватить границы эскадрильи. Он выглядел усталым, подумал Дженур, но спокойнее, чем в тот момент, когда оставил друга на борту «Бенбоу». Он мог лишь догадываться, что произошло между ними, но знал, что это глубоко тронуло Болито.

За высокими кормовыми окнами он видел два из семидесятичетырёхтонных кораблей эскадры: «Глориес» и старый «Сандерленд». Последний был настолько старым, что многие на борту «Чёрного принца» считали его либо громоздким, либо потопленным в бою. Она пропустила мало кампаний; Дженур подумал, что ей, должно быть, примерно столько же лет, сколько «Гипериону».

С возвращением Бенбоу в Англию пять линейных кораблей ожидали сигналов с «Чёрного принца», а два других, «Цепкий» и «Валькирия», проходили ремонт в Англии. Дженур считал странным, что контр-адмирал Херрик откомандировал два корабля из своего поредевшего состава, не выслушав мнение Болито по этому вопросу. Но он держал свои мысли при себе. Он научился распознавать большинство, если не все, настроения и переживания Болито и знал, что тот лишь отчасти находится на своём флагмане, в то время как остальное время мысленно пребывает с Кэтрин в Англии.

Он заметил, что Болито поднял глаза от таблицы и терпеливо наблюдает за ним. Дженур покраснел, что с ним случалось всё ещё слишком часто, к его собственному раздражению.

«Капитаны собрались на борту, сэр Ричард. Только командир «Зеста» отсутствует и находится в зоне патрулирования».

Болито кивнул. Прошло две недели с тех пор, как он расстался с Херриком, и у него было слишком много времени, чтобы обдумать их разговор. Теперь, впервые благодаря улучшившимся погодным условиям, он собрал большую часть своей эскадры под ярким солнцем, от которого море казалось чеканным серебром. Кроме того, впервые его капитанам удалось добраться до флагмана.

«А как насчет нашего курьерского брига?»

Дженур покраснел ещё сильнее. Откуда Болито мог знать, что дозорный на топе «Глориуса» сообщил о бриге? Он был здесь, в своей каюте, с рассветной прогулки, не на своём личном кормовом мостике, а на квартердеке, на виду у всех.

Болито заметил его замешательство и улыбнулся. «Я слышал, как сигнал повторялся на палубе, Стивен. Кормовой мостик имеет своё предназначение — звук хорошо разносится». Он добавил с усмешкой: «Даже то, что говорят люди, когда они немного нескромны!»

Он старался не надеяться, что маленький бриг «Мистраль» везёт письмо от Кэтрин. Было ещё слишком рано, да и в любом случае она будет очень занята. Он тщательно придумывал оправдания, чтобы сдержать разочарование.

Он сказал: «Когда придет время, дайте сигнал ее командиру, чтобы он прибыл на борт».

Он подумал о капитанах, ожидавших встречи с ним. Ни один из них не был его другом, но все были опытными. Этого было бы достаточно. После Томаса Херрика… его разум отбросил это, чувствуя ту же боль и предательство. Было время, когда, будучи капитаном, он сам волновался из-за предстоящей встречи с новым экипажем. Теперь же он знал по опыту, что обычно они волновались гораздо больше его.

Весь последний час или около того в порту входа раздавались пронзительные крики: капитанов вызывали на борт. Каждый из них, возможно, больше думал о скандальных слухах, чем о том, что ждало впереди.

Он сказал: «Пожалуйста, попросите капитана Кина привести их сюда». Он не заметил внезапной резкости в голосе. «Он был очень удивлён, увидев свой старый «Никатор» в составе эскадры… он командовал им шесть или семь лет назад. Мы вместе были в Копенгагене». Его серые глаза стали отстранёнными. «В тот день я потерял нескольких хороших друзей».