В школьные годы я узнал больше о жизни как в отчем доме, так и за ее пределами. Я наблюдал за тем, как люди относятся друг к другу и влияют друг на друга. Конечно же, на мох глазах люди торговали, давали в долг, возвращали долги, обменивались. Я узнал, что такое зарабатывать деньги и владеть ими; узнал, что их можно копить или, наоборот, истратить и превратиться в должника. К тому же я узнал, что у людей есть права и я должен эти права уважать, и есть много чего такого, что я должен совершать по обоюдному согласию с другими, чтобы все стороны остались в итоге довольны. Я понял, что должен приобрести определенные навыки, чтобы обрести уверенность в себе и эффективно сотрудничать с другими людьми. Выяснилось, что мне следует быть трудолюбивым, ответственным и надежным и что при необходимости нужно понимать, как вести переговоры и идти на компромисс. Я узнал, что трудолюбие – это достоинство и, чтобы добиться успеха, нужно приложить немало сил и столкнуться со многими разочарованиями. Еще я узнал, что надо быть внимательным и аккуратным по отношению к другим, чтобы случайно не навредить им. Еще мне говорили, что я должен быть честным и прямолинейным, следовать неким правилам и с уважением относиться к властям и определенным учреждениям. Я также узнал, что считается правильным, а что неправильным; что справедливым, а что нет; что называть законным, а что преступным. Я узнал, что должен быть милосердным по отношению к людям, которые оказались в неблагоприятном положении. Мне стало известно, что существует понятие религии, роль которой состоит в том, чтобы побуждать нас совершать хорошие поступки вместо плохих.

И вот все это я узнал к подростковому возрасту, но давайте не будем забывать, что мое становление шло в особых условиях, так что насквозь проникнуться этими принципами я не смог. Я остался при своем: контроль над другими – это все же лучший способ получить желаемое, в отличие от отношений, удовлетворяющих взаимный интерес, добровольного сотрудничества, добродетельного поведения и уважения прав других. Конечно, я мог быть воплощением справедливости и поступать максимально правильно, но лишь пока это помогало мне заставлять других выполнять мою волю. Я также мог стремиться взаимодействовать с окружающими, уважать их права и даже быть очень щедрым, но при условии, что это соответствует моим целям. И я увлеченно трудился бы, демонстрировал бы всем кристальную честность и ответственность, если бы это давало мне возможность манипулировать.

Такой подход к жизни был выбран мной не просто так. Когда я пошел в школу, то уже достаточно намучился от боли первых шести лет жизни. В моей душе прочно утвердились недоверие, страх и тоска. Мне очень хотелось, вернее, я отчаянно нуждался в чем-то или в ком-то, кто мог бы меня утешить. И хотя у меня, может, и были вполне неплохие способности, я чувствовал себя бесталанным и никчемным, отчего мне было очень стыдно. Я буквально бесился и стыдился этой своей неполноценности. Как я ни пытался скрывать эти чувства от себя и окружающих, они не торопились меня покидать. Наверное, дело в том, что я никогда не испытывал настоящей привязанности к матери или тем, кто меня растил. Я никогда не получал любви, внимания, защиты, сочувствия, толком не знал, что такое дисциплина, а ведь все это было необходимо моей душе так же, как пища и вода моему телу. Я злился потому, что осознавал: на мое право побыть драгоценным ребенком любящих родителей всем оказалось наплевать. Но за эту свою ярость я чувствовал вину. Мне было стыдно и неловко за то, что я был никому не нужен, поскольку, наверное, дело было и во мне? Может, это со мной что-то не так? И никак мне не удавалось унять мои мучения.

Требовалось найти какой-то способ. Но признайся я кому-то, меня тут же сочли бы плаксой и нытиком, который что-то требует от других и при этом постоянно выходит из себя. Да к такому никто и близко не подошел бы. Уже в школе я вдруг понял: надо возвыситься над всеми ними, и хорошо бы я смог ими управлять – тогда моя тоска и тревоги утихнут, ощущение неприкаянности уйдет.

Я имел представление о взаимной заинтересованности людей друг в друге, мне это явление не очень нравилось – как вообще такому можно доверять? Меня удручала и злила собственная жизнь. И ни с кем взаимодействовать мне не хотелось. В школьные годы я все отчетливее понимал, что если я смогу каким-то образом контролировать других, зная, чем можно им угрожать, как надо их подавлять, то почувствую себя умелым манипулятором, истинным господином, а не той тряпкой, какой был раньше. Контроль – вот что стало моей главной целью, ну а манипулирование – средством ее достижения. Обычно мне было легче со сверстниками, но со временем я научился и взрослых дергать за ниточки.

Мои школьные годы, как и у всех остальных, были отмечены детским соперничеством и состязаниями в том, кто популярнее, симпатичнее, умнее, смешнее или спортивнее. На эти баталии я не жалел ни сил, ни времени. Я занимал сторону одного или нескольких друзей, настраивал их против других или сам чинил против кого-то козни в мелком соперничестве. Я делил людей на хороших и плохих, на тех, кто мне нравился, и кого я терпеть не мог – последних я и за людей-то не считал. Чтобы произвести впечатление, я задирал нос и держался по-королевски. Однако мне часто бывало завидно, я ревновал и боялся, как бы меня самого не унизили. Но эти чувства я скрывал, притворяясь, что мне все равно или что я гораздо сильнее и популярнее, чем было на самом деле, и что у меня всего побольше. Чтобы пригасить зависть и ощущение неполноценности, я принижал и высмеивал. Порой я пытался вылепить из себя идеальный образ, но все равно знал, что это подделка. Еще я понял, насколько же полезна ложь, ведь она всегда поможет мне выйти сухим из воды. Мне даже не надо утруждать себя манипулированием или принуждением. Достаточно наврать – и вот я в чужих глазах выгляжу хорошо, в отличие от всех остальных. Я лгал, чтобы меня приняли в тот или иной круг. Я лгал, чтобы меня освободили от обязанностей. Я обнаружил, что дружба может быть мимолетной, а привязанность – временной, и стал с легкостью менять друзей и привязанности, если так мне было выгодно. Я приходил в ярость, едва лишь зарождались подозрения: надо мной смеются, меня ни во что не ставят. Внушив себе, что кто-то нанес мне смертельное оскорбление, я принимался мстить: везде, где только мог, говорил и писал об «обидчиках» гадости, чтобы максимально навредить им. Вся эта борьба привела меня к выводу: я поступаю правильно, и пусть все будет так ради моего счастья. Я даже придумал свою собственную мораль: все, что направлено на мои желания, – справедливо и важно, а чужие дела, которые мне мешают, – не нужны и не важны. Мир для меня стал площадкой, где приходится бороться за главный приз, отвоевывать свой статус и авторитет и оставлять с носом тех, кто сам хотел бы подняться повыше, утопив меня. Проецируя собственные страхи на весь этот мир, я построил театр, где мог разыгрывать драмы своего раннего детства: вот он я, отвергнутый, заброшенный, обманутый и оскорбленный, трясущийся, ненавидящий, одержимый жаждой мести. Но на сей раз я актер на сцене. И круг действующих лиц в этой драме можно расширить, так что добавим-ка к жестоким родственникам сверстников, учителей и соседей. Мир я поделил на жертв и злодеев, а порой вводил в сюжет и героя. Себе я отводил роль жертвы и всеми силами избегал превращения в негодяя. Если что-то шло не так, всегда был виноват кто-то другой. Порой я представлял себя героем, спасающим тех, кого я считал жертвами. Мне бывало больно и тоскливо из-за любых реальных или воображаемых обид, порой я кипел от гнева, но затем с особым удовольствием мстил. Я находил способ наказать тех, кого ненавидел, за то, что они отвергали, прогоняли, не замечали меня или просто были лучше, чем я. Я мог побить их, выкрасть то, что им дорого, или пытался поссорить их с другими людьми. Мне нужно было сравнять счет, который я мысленно вел от лица жертвы.

Когда я делил других на жертв и злодеев, это помогало мне спасаться от боли, которая, как и прежде, все еще изводила меня. Жалость к жертвам, с которыми я себя отождествлял, позволяла мне вновь и вновь жалеть себя за все лишения, которые я перенес. Я искал случаи, подобные моему, потому что мне нравилось быть косвенно сопричастным мукам этих людей: они страдают, их жалеют. А поскольку в душе своей я был эгоистичен, жаден и полон ненависти, я искал негодяев, на которых можно было бы спроецировать эти черты, а затем притвориться, что у меня их нет, а у них – много. Меня мог оскорблять чужой эгоизм, но у себя я это качество напрочь отрицал. И самообман помогал мне верить в свою непогрешимость: мне, мол, не повезло оказаться в обществе злодеев, а мои помыслы чисты и благородны. Пока я проклинал других, моя неотступная ненависть к себе таяла. Мне надо было кого-то ненавидеть и осуждать за испорченность и черствость вместо себя. А когда я кого-то винил, то о своей мере ответственности можно было и не вспоминать. Я неправильно интерпретировал чужие намерения, перевирал смысл их поступков, чтобы затем копить в себе обиду и помнить, что я – жертва таких, как все они. Критикуя угнетателей и бездушных манипуляторов, я не относил к их числу себя. Я научился быть безжалостным, притворяясь невинным; быть коварным и при этом самым правдивым; всем мешать, но при этом казаться незаменимым. Искренне жалея других жертв, я был вправе считать себя заботливым, понимающим и великодушным. Сочувствуя похожим на меня, я в первую очередь сочувствовал себе.

На исходе подросткового возраста я пришел к выводу, что жизнь – довольно мрачная штука. Ну а мир – суровое пространство. Злодеи там охотятся на жертв, а жертвы ждут, что появится герой, который позаботится о них и одолеет обидчиков. Воспринимая мир таким, я решил, что возможность властвовать и подчинять себе чужие судьбы – это лучшее, что я мог бы себе подарить. Своей властью я отнял бы у злодеев их власть – мы бы поменялись местами: все удары, что они нанесли мне, я вернул бы им с лихвой. Теперь слово за мной, ведь это я буду манипулировать ими и притеснять их, забирая все, что мне нужно. Оглядываясь назад, я понимаю, что мои юношеские драмы были репетицией политических баталий взрослой жизни. Это были пробные простенькие версии грядущих масштабных войн.