Для понимания невроза радикального либерала нам было бы полезно разобраться с концепцией переноса. То, как он искажает настоящее через линзу травм прошлого, проявляется в инфантильном характере его требований. Он стремится к миру безусловной любви, к значимому статусу, уважению и комфорту. Он ожидает, что его порывам будут угождать, а сам он навсегда останется свободен от тяжести последствий и личной ответственности. Ему хотелось бы достичь высокой материальной обеспеченности, как настоящему взрослому, но без необходимой для этого инициативности и трудолюбия. А раз общество отвергает его инфантильные требования, американские институты свободы становятся объектом приложения его глубинных эмоций, всегда поднимаемых на поверхность его детскими ранами. Но правила, защищающие свободу, наказывают за недальновидность, беспечность и дурное поведение болью отказа, провала, публичного позора или тюремного заключения. Об этих суровых последствиях и предупреждают институты свободы, которые принимают в глазах радикального либерала образ жестоких, отчужденных и равнодушных родителей из его детства. Теперь он злится на них за то, что является, по его мнению, упрямым эгоизмом, удовлетворением собственных аппетитов в ущерб его потребностям и черствым безразличием к его боли. Во всем этом он обвиняет такую структуру свободы, что отказывается его принимать, компенсировать его травмы и удовлетворять желания. Как ребенок, он гневается на общество, которое вовсе не торопится делать за него то, с чем в состоянии управиться он сам, и клянется бороться против правил, которые этим обществом управляют. И придерживаясь такого настроя, он требует следствий без причин, выгод без затрат и действий без рисков.

Таким образом, радикальная либеральная повестка – это продукт масштабного невроза переноса, проявляющегося на мировых экономических, социальных и политических аренах. В центре всей этой драмы обосновался радикальный либерал, протестующий против своей изначальной экономической, социальной и политической системы, против своей родной семьи, потому что она не любила его, лишь использовала, игнорируя его интересы и потребности. В этом горьком отказе от регулируемой свободы он надеется залечить свои давние детские раны, обратившись к идеализированному миру, созданному интеллектуальными усилиями современных либеральных мыслителей. К сожалению, утопический мир, к которому стремится этот человек, совершенно невозможен, если принять во внимание реалии человеческой природы, условия жизни и взаимоотношений между людьми.

У некоторых радикальных либералов такой перенос становится откровенно параноидальным: недоверие сменяется подозрительностью, а затем убежденностью в том, что он жертва, и все это впоследствии переходит в устойчивую манию преследования. У других радикальных либералов этот перенос отличается особенной грандиозностью и подпитывается уверенностью в том, что либеральный гений способен построить лучший мир, чем это сделали отцы-основатели Америки. Это ярко выраженная либеральная концепция, согласно которой отвергнув традиции, старую мораль и устоявшиеся основы цивилизованной свободы, либеральный ученый-социолог может создать новый мир, который понравится всем: поможет покончить с обидами гражданина и избавит его от всех страхов, особенно от страха нужды, рисков, конфликтов и зла. Игнорируя законы человеческого развития, законы экономики, законы социальных отношений, законы рациональной политики и логику выбора, современный либерал упорствует в напрасной надежде, что в его новом мире проявятся все преимущества регулируемой свободы и не будет ни малейших трудностей, ни тягот, ни затрат, рисков и ответственности, которые присутствовали при любом начинании. И усугубляя трагическую суть этого проекта, радикальный либерал так и будет упорно отрицать, что его усилия – это шаги к непоправимому краху всей концепции свободы.