И. Г: То есть психолог доказательно улучшал подготовку летчика-истребителя?

В. 3.: Совершенно верно. Для оценки мы пользовались девятибалльной шкалой Бориса Леонидовича Покровского, моего учителя в науке, одного из родоначальников профессионального психологического отбора.

Курсанта оценивает инструктор за полет. Плюс фиксация ошибочных действий. Плюс третий критерий – количество и время вывозного налета до самостоятельного вылета.

То есть выявить, работает или нет наша новая методика, было не так уж сложно. Все результаты сравнивались с контрольной группой.

И. Г: А приборные методы изучения работы мозга уже использовали?

В. 3.: Конечно. Снимались электроэнцефалограммы: во время проигрывания предстоящего полета и то же самое, но на фоне аутогенной релаксации. Затем сравнивали корреляты мозговой активности воображаемой деятельности с реальным действием: мозговая активность мысленного полета могла быть даже выше.

Совсем в науку ушел в 1978-м. Взяли в адъюнктуру заветного института. Это был легендарный институт авиационной и космической медицины, в котором готовился к полету первый отряд советских космонавтов. Значительную часть исследований составляли работы в области космической и авиационной психологии.

В этом институте я за десять лет прошел путь от адъюнкта до начальника одного из самых крупных отделов.

Любопытный читатель может приехать на метро «Динамо», при входе в институт есть памятник собаке Лайке, столь верно послужившей науке.

И. Г: То есть вы добились того, о чем мечтали?

В. 3.: В основном да. Хотя было и немножко обидно.

И. Г: Почему?

В. 3.: Дело в том, что я как раз получил разрешение летать. Но наука перевесила. Брали в этот институт один раз в три года. И я не мог позволить себе упустить шанс.