И. Г: Похоже, самое время поговорить о счастье. И о психологии.

А. М.: Я тут Америку не открою. Счастье – это любимые люди рядом. И любимая работа. Почти все из этого у меня есть. Кроме родной больницы. Я по-прежнему живу рядом с ней, но что-то улучшить уже не могу.

И. Г: Ладно, тогда давай поговорим о роли психологии в медицине.

А. М. (улыбается): Психолог интересуется мнением врача?

И. Г: Конечно. Мы же вместе должны работать.

А. М.: Я-то всегда понимал роль психологии. Еще кто-то из великих – Боткин, по-моему – говорил, что плох тот доктор, если от самого факта его прихода больному не становится легче. Болезнь всегда ухудшает состояние духа. Тяжелая болезнь – тяжело ухудшает. Значит, в борьбе с заболеванием необходимо одновременно с соматическими решать и психологические проблемы.

И. Г: Все врачи так думают?

А. М.: Понимает, наверное, большинство. Но заниматься психологическими нюансами пациента – мало кто ставит себе такую задачу, да и времени у современного врача на это практически не остается. Я, возможно, перенял правильное отношение к пациентам от отца.

Спокойно объяснить. Постараться не напугать, даже если болезнь серьезная. Сразу показать пути борьбы с угрозами. Это должен делать каждый врач.

И. Г: Но, к сожалению, обычно не делают.

А. М.: Здесь есть объективные и субъективные причины.

Объективные: лимит времени на работу с одним пациентом. Он явно не предполагает задушевных бесед.

Субъективные: врачи слабо подготовлены в психологическом плане. Их учебная программа и так перенасыщена. Добавлять год или два на практическую психологию невозможно.

И. Г: Каков же выход?

А. М.: Сам знаешь (смеется). Конечно, в совместной работе. Ведь что мы имеем?

Первое: психологическое состояние пациента играет жизненно важную роль в прогнозе успешности соматического лечения.

Второе: лечащий врач не имеет ни специальных компетенций, ни свободного времени на улучшение психологического состояния пациента. От врача можно лишь требовать не ухудшать настроя пациента неосторожным или грубым обращением и при этом определить круг пациентов, которым необходим психолог.

А главная роль должна принадлежать психологу, работающему в паре с врачом.

И. Г: Это реально в нынешних условиях?

А. М.: Конечно, реально. Мы же с тобой работаем с одними и теми же пациентами.

И. Г: Мы – это частный случай. Нечастый.

А. М.: Согласен. Но еще в начале 2000-х я создал подобную службу в больнице (два психотерапевта и кабинет психологической разгрузки) и финансировал ее из бюджета больницы и внебюджетных фондов.

К сожалению, это стало невозможным при переходе на финансирование по ОМС. Хотя на самом деле это должно быть прочно закреплено на организационном уровне. Возможно, даже законом.

Например, установление онкодиагноза – тяжелая психотравма по определению. Значит, также по определению должно быть обеспечено сопровождение пациента психологом. По крайней мере на первом этапе, когда он должен, пережив психотравму, собраться и максимально быстро приступить к лечению.

Я, еще будучи активным оперирующим хирургом, заметил, что от настроя пациента очень многое зависит. Если он уверен в хорошем исходе и с оптимизмом идет на операцию, то, как правило, все кончается хорошо. Если пациент сильно напуган – жди проблем и осложнений.

Поэтому я всегда уделял много времени на общение с пациентом перед операцией.

И. Г: Наверное, профессиональная психологическая поддержка не только для пациентов важна, но и для врачей. Кстати, считается, что психиатры и онкологи – самые быстро выгорающие медицинские специализации.

А. М.: Скорее всего, так и есть. Конечно, наши врачи тоже пользовались возможностями нашего мини-отделения психологической разгрузки. Эти две комнаты, про которые я говорил, никогда не пустовали.