Само положение, что мышление нельзя оторвать от потребностей, мотивов, эмоций, признавалось многими авторами. В зависимости от теоретических положений исследователей эта проблема решалась по-разному; одни, как Э. Блейлер (1912), противопоставляли аутистическое мышление реальному, другие, как Т. Рибо (1906), говорили, что существует вообще особая «логика чувств», которая противостоит обычной логике. Связь мышления с аффектами выступала в виде сосуществования особых форм мышления, одного – аффективного, другого – логического. Признавалось наличие двух сфер – мышления и чувств, которые были связаны друг с другом, но все же выступали как отдельные сферы.

Подход к мышлению в советской психологии иной. Само строение мыслительной деятельности включает в себя личностный фактор. Конкретно это означает, что при анализе мышления следует исходить из этого положения. Л.С. Выготский говорит по этому поводу: «Мысль – не последняя инстанция. Сама мысль рождается не из другой мысли, а из мотивирующей сферы нашего сознания, которая охватывает наши влечения и потребности, наши интересы и побуждения, наши аффекты и эмоции. За мыслью стоит аффективная и волевая тенденция. Только она может дать ответ на последнее „почему“ в анализе мышления».

С. Л. Рубинштейн писал, что вопрос об истоках мышления является вопросом о его мотивах. При построении своей теории поэтапного формирования умственных действий П.Я. Гальперин тоже указывает на необходимость прежде всего формирования мотива к действию (1966).

За последние годы наметился новый подход к мышлению как деятельности управления поиском решения задач. Этот аспект, продиктованный кибернетическими исследованиями, безусловно оказался плодотворным для психологии мышления, вместе с тем он вызвал у ряда исследователей односторонний подход в анализе процесса мышления: мышление стало рассматриваться как аналог работы электронно-вычислительных машин. Оно стало сводиться к элементарным информационным процессам, к манипуляции символами. С полным правом замечает О.К. Тихомиров: «Если распространение кибернетики привело к концентрации внимания на общей, принципиальной схеме всякой деятельности, то проблема специфически человеческих особенностей деятельности оказалась незаслуженно как бы отодвинутой на второй план» [56]. Между тем, говоря о природе человеческой деятельности, А.Н. Леонтьев пишет, что она «имеет свою аффективную регуляцию, непосредственно выражающую ее пристрастность» [26]. Эта пристрастность присуща в особой степени именно мышлению: «Личностный смысл есть реальное функциональное образование, включенное в процесс управления поиском решения задачи» [56].

Естественно, что в строении и протекании мышления должны сыграть свою роль изменения мотивов. Попытаемся это показать на примере некоторых форм нарушения мышления, которые мы наблюдали у определенной группы больных шизофренией. Мы выбрали больных этой нозологии потому, что во всех психиатрических учебниках и монографиях приводятся данные, свидетельствующие о своеобразном характере нарушений мышления больных шизофренией. При этом подчеркивается, что мышление этих больных носит «вычурный», «причудливый» характер, что суждения больных «выхолощенные» «необычные», «парадоксальные».

Анализ этого нарушения проводится с различных теоретических позиций, на разборе которых мы в данной книге не останавливаемся[10]. Отметим лишь, что за последние годы объяснения нарушения мышления при шизофрении стали проводиться в понятиях используемой больными информации.

Одни ученые, как Н. Камерон (1947), Д. Чепмен (1964), Р. Пейн (1959), склонны объяснять изменения мышления больных шизофренией нарушением селективности их познавательных процессов; по их мнению, больные используют широкий круг свойств предметов, не дающих адекватную информацию о предмете. Другие, как Т. Векович (1957), Ю.Ф. Поляков (1966), Т.К. Мелешко (1966), говорят о том, что подобные нарушения мышления больных шизофренией связаны с тем, что у них актуализируются малозначимые в прошлом опыте знания. Так, Т.К. Мелешко показала, что больные используют нестандартные свойства предметов при сравнении понятий в 2,5 раза больше, чем здоровые испытуемые.

Таким образом, исследования многих авторов приводят к выводу о том, что у больных шизофренией нарушается избирательность информации. Исследуя больных шизофренией (с разными типами течения болезни), мы также обнаружили, что суждения больных о предметах и явлениях часто не отражают ни конкретного содержания явлений, ни отношений между ними. Мы назвали этот феномен «искажением» процесса обобщения (1961).

Сущность этого нарушения состояла в том, что при неизмененном значении предмета его личностный смысл менялся. Гармоническое единство значения вещей и смыслового отношения к ним нарушалось. Поэтому подобный больной мог в задании «классификация предметов» объединить в одну группу карандаш, шкаф и стакан по принципу твердости, ложку отнести к транспорту по принципу «движения». Другой больной объединяет термометр и самолет, потому что они являются «иллюстрацией человеческого ума»; карандаш объединяется с обувью, так как «после них остается след». Несмотря на то, что эти больные прекрасно знали, что карандашом пишут, ложкой едят, а на транспорте едут, при выполнении столь несложного задания они руководствовались не этими знаниями, а своим измененным отношением к этим вещам.

При всем различии установок, мотивов, интересов здоровый человек при необходимости классифицировать объекты, подходит к ложке как ложке, а не как к движущемуся предмету. Предметное значение вещи, с которой человек совершает ту или иную операцию, остается устойчивым. Поэтому признаки, на основании которых проводятся определенные мыслительные операции, носят в известной мере характер «банальности», «обычности».

У ряда больных шизофренией эта устойчивость объективного значения вещей нарушалась. Конечно, и у них вырабатывались общие с нашими знания о вещах и явлениях. Их представления о мире в основном совпадали с нашими. Применительно к выполняемой интеллектуальной задаче – классификация предметов – это означало, что и больные могли отнести (и они действительно относили) ложку к категории посуды или шкаф к мебели, но одновременно с этим ложка могла выступить и как объект «движения». Наряду с актуализацией обычных обусловленных всей прошлой жизнью свойств, признаков, отношений между предметами и явлениями могли оживляться и неадекватные (с точки зрения наших представлений о мире) связи и отношения, которые приобретали иной смысл благодаря измененным установкам и мотивам больных. То гармоническое единство, в которое включалось значение вещи и личностное отношение к нему, терялось благодаря изменению в сфере мотивов и установок.

Об этом свидетельствуют многочисленные экспериментальные и клинические факты.

Анализ историй болезни этих больных, наблюдения за их поведением в жизни и больнице выявили неадекватность их жизненных установок, парадоксальность их мотивов и эмоциональных реакций. Поведение больных отклонялось от обычных нормативов. Так, больной мог не заботиться о своих близких, но проявлял повышенную озабоченность по поводу «пищевого рациона» своей кошки, другой больной мог оставить свою квалифицированную профессию и, обрекая свою семью на лишения, заниматься тем, что целыми днями расставлял вещи перед фотообъективом, так как, по его мнению, «видение в различных ракурсах приводит к расширению умственного кругозора».

Специальные экспериментальные психологические исследования тоже показали неадекватность их личностных установок.

Можно предположить, что именно смысловая смещенность, присущая этим больным, приводила к глубокому изменению структуры любой их деятельности, как практической, так и умственной. В качестве существенного выступало то, что соответствовало измененным парадоксальным установкам больного.

Если больной видел смысл жизни в расстановке предметов перед фотообъективом, то классификация предметов на основании расположения предметов на рисунках являлась для него обоснованной. Опыты О.К. Тихомирова (1969), проведенные на здоровых испытуемых, указывают на то, что способ решения того или иного задания зависит от установки личности. О.К. Тихомиров давал здоровым испытуемым определение понятий и получал при этом высокий процент стандартных ответов. Когда же испытуемым давалась инструкция «отвечать как можно оригинальнее», то существенно менялось протекание деятельности – у здоровых испытуемых тоже нарастало количество использованных нестандартных признаков. «Таким образом, – замечает О.К. Тихомиров, – и у здоровых испытуемых выявление наиболее привычного банального смысла вещей зависит от отношения и установки, с которой испытуемый приступает к выполнению задания» [56].

* * *

Особенно четко выступала роль личностного фактора в том виде нарушения мышления, обозначенном нами как «разноплановость» мышления (1958), при котором суждения больных протекают в разных руслах.

Речь идет не о подходе к явлению с разных сторон, свойственном мышлению здорового человека, при котором действия и суждения обусловлены единой целью и условиями задания, установками личности.

Речь идет также не о тех колебаниях уровня суждений, возникающих как результат измененной работоспособности, из-за которой больные на какое-то время лишаются возможности правильно и адекватно рассуждать, но которые не представляют собой утерю целенаправленности мышления. Так, например, если больной, у которого отмечались колебания активности коры головного мозга при выполнении задания «классификация предметов» на какое-то время перестает руководствоваться обобщенным критерием, действия его все же адекватны цели и условиям, поставленным задачей классификации; он объединяет предметы на основании свойств, признаков самих предметов. При «разноплановости» же мышления сама основа классификации меняется. Больные объединяют объекты при выполнении этого задания то на основании свойств предметов, то на основании личных вкусов, то на основании обрывков воспоминаний, переживаний; сам процесс отбора признаков для классификации совершается одновременно в разных руслах.

Приведенная табл. 3 показывает, что больной М. выделяет группы то на основании общего признака (животные, посуда, мебель), то на основании конкретного (железные). Другие же предметы объединяются на основании моральных и эстетических представлений больного (группа эстетическая, группа благородных профессий).

Таблица 3. Выполнение задания «классификация предметов» больным М. с «разноплановостью» мышления

Некоторые больные руководствуются при выполнении задания личными вкусами, обрывками воспоминаний. Так, больная К. (параноидная форма шизофрении) задание «классификация предметов» выполняет на обобщенном уровне, но, образовав группу транспорта, тут же добавляет: «Но если подходить с точки зрения моего отношения, то я выброшу самолет – меня укачивает всегда на нем. А вот лыжник мне нравится, спорт я признаю, я сама занималась спортом».

Таким образом, цель задания теряется не потому, что больная истощилась, а потому, что выполняется классификация исходя то из обобщенных представлений, то из своего отношения к вещам.

Другой больной К. (шизофрения), описанный нами совместно с П.Я. Гальпериным, при классификации предметов не соглашается отнести собаку в группу выделенных им домашних животных: «Я не стану есть собачину». Направленность на объективное содержание действия утрачивается, мышление больных становится разноплановым.

В результате одновременного сосуществования, переплетения всех этих разных аспектов, разных подходов к заданию интеллектуальные операции больных не служат планомерному выполнению задания. В мыслительной деятельности больных переплетаются случайные ассоциации, обрывки представлений, элементы воспоминаний, желаний. Аналогичные нарушения мышления отмечала и Г.В. Биренбаум (1949). Она определяла этот симптом как «минование сущности вещей» (устный доклад).

Конечно, любое явление, любой предмет выступает и для здорового человека в разных аспектах и смыслах. И здоровый человек подходит в своих суждениях к какому-нибудь явлению с разных сторон, однако при этом объективное значение вещей остается устойчивым. Лишь при чрезмерно большой аффективной захваченности эта устойчивость может колебаться. В сравнительно нейтральной в аффективном отношении ситуации, каким является психологическое исследование, а также и в обычной практической деятельности вещи выступают в своей предметной однозначности.

У описываемых нами больных эта предметная однозначность терялась. При выполнении любого, даже самого простого, задания больные руководствовались не конкретной ситуацией эксперимента, а своим измененным отношением, измененными жизненными установками. При этом могло не быть непосредственного отражения содержания психопатологического симптома в экспериментальной ситуации (например, больной не «вплетал» элементы бреда в выполнение задания). В связи с этим менялось и предметное значение вещей. Возможно, что в тесной связи с подобной «разноплановостью» находится и символика мышления некоторых больных шизофренией. Именно из-за «разноплановости» мышления и эмоциональной насыщенности обыденные, «банальные» предметы начинают выступать в виде каких-то необычных символов.

Происходит неадекватное увязывание не стоящих в связи друг с другом вещей и представлений. Об этом свидетельствуют данные диссертации В.И. Плотникова (1969). Автор приводит многочисленные факты, которые тоже показывают, что «извращенные аффективные отношения к окружающему», особое миросозерцание больных выявляются в причудливых суждениях.

* * *

Не менее четко выступает роль измененного личностного отношения в структуре другого вида патологии мышления, обозначаемого в психиатрической клинике как резонерство.

Это расстройство мышления определяется клиницистами как «склонность к бесплодному мудрствованию», как тенденция к непродуктивным многоречивым рассуждениям. Исследуя этот симптом, мы обнаружили (1962), что резонерские суждения больных определяются не столько нарушением его интеллектуальных операций, сколько повышенной эффективностью, неадекватным отношением, стремлением подвести любое даже незначительное явление под какую-то «концепцию».

Нередко неадекватные суждения больных отмечаются даже у больных, у которых вообще эксперимент не выявляет нарушений познавательных процессов. Так, больной психопат, который в опыте на пиктограмму подбирает адекватные связи для запоминания слова «развитие», рисует книжку и говорит: «Что может быть полезнее книги? Книга – наш друг, наш учитель, в ней заключен разум человеческий, весь его опыт. Книга – это светоч жизни»; другая больная, хорошо справлявшаяся со сложными экспериментальными заданиями, при предъявлении пословицы «Не все то золото, что блестит», говорит: «Это значит, что надо обращать внимание не на внешность, а на внутреннее содержание» и тут же добавляет: «но все же я должна сказать, что с точки зрения диалектики это не совсем правильно, ведь существует же единство формы и содержания, значит, надо обратить внимание и на форму».

Психологическая характеристика симптома резонерства стала предметом специального исследования нашей сотрудницы Т.И. Тепенициной (1965). Как показали результаты ее исследования, неадекватность, разноплановость суждений больных, их многоречивость выступали в тех случаях, когда имела место аффективная захваченность, либо чрезмерное сужение круга смыслообразующих мотивов, либо повышенная тенденция к «оценочным суждениям». Т.И. Тепеницина пишет, что «резонерство выражается в претенциозно-оценочной позиции больного и склонности к большему обобщению по отношению к мелкому объекту суждений». [55].

Для иллюстрации приводим данные истории болезни и протоколов больного Н., описанного Т.И. Тепенициной.

Больной Н. Ист. бол. № 9640, 1946 г. рождения. Образование 8 классов. Диагноз: шизофрения, простая форма.

Рос и развивался нормально. Семи лет пошел в школу. Учился хорошо, считался способным учеником, веселым, жизнерадостным, общительным мальчиком. В возрасте 15–16 лет стал заметно изменяться по характеру. Появились замкнутость, раздражительность, равнодушие к домашним радостям и горестям. Стал вялым. В течение года растерял всех своих друзей, объяснял это тем, что никто не может его понять. Много времени лежал в постели. Начал читать философские сочинения. Говорил о том, что у него «особая теория мироощущения». Выработал в себе «особую философскую походку», стал часто смотреться в зеркало, усиленно следил за своей внешностью, пудрился, подкрашивался. Перестал посещать школу. По настоянию родителей поступил на завод учеником слесаря, однако зарплату получать отказался, ссылаясь на то, что он пренебрежительно относится к «земным благам», к «земной пище». Дома же требовал изысканную еду.

Психическое состояние при поступлении в б-цу им. Ганнушкина: раздражителен, настроение несколько повышено. В отделении деятелен, рисует, поет, говорит, что призван «веселить» больных. Себя больным не считает. Обстановкой отделения не тяготится, считает, что даже в больнице он может достигнуть самоусовершенствования и что здесь есть люди (больные), которые по достоинству могут оценить его ум. Охотно рассказывает о том, что «сочно и долго думает о каждом видимом предмете, задаваемом вопросе, раскладывает каждое слово». Считает себя «признанным наследником великих философов». Манерен, принимает театральные патетические позы, подолгу занимается физической зарядкой, так как его «особому мозгу нужно особенно крепкое тело».

При психологическом обследовании охотно выполняет задания, так как уверен, что ситуация исследования позволит выявить его «высокие умственные способности». Однако в процессе исследования выявляются непоследовательность и разноплановость суждений больного. Операции анализа, синтеза и обобщения затруднены. В выспренных и тенденциозно построенных суждениях превалируют элементарные ситуационные связи. На вопрос экспериментатора, в какой области он хотел бы работать, больной отвечает:

«Ну в какой области!? Которая принесет наиболее, наибольшее, которая будет плодотворнее. Будет нести наиболее сладостные плоды для общества. Но я буду откровенен, рассудочно откровенен…Мне предстоит многое сделать. Я сам, по-видимому, буду удовлетворен, то есть в наивысшем состоянии развития разума. Я к этому стремлюсь. Я нахожу только, например, счастье наибольшую пользу приносить народу, обществу…»

Экспериментатор. А конкретно, что вы будете делать?

Испытуемый. Что буду делать?! Развиваться! Есть определенные планы, непосредственно связанные с собой, с собственным развитием. А вот как этому поможет объективная действительность – не знаю.

Экспериментатор: Но все-таки должна быть у вас какая-то профессия.

Испытуемый. О! Профессия! Это вопрос, как ты будешь в дальнейшем, всегда интересовал меня. Но, по-видимому, такого определенного названия профессии, которое устраивало бы меня, нет. По принципу приносить больше пользы, чтобы принести себе больше удовольствия. Я не могу найти такой профессии, именно соответствующей этому принципу… Большая польза. Это меня интересует. Государству польза, поскольку ты находишься в атмосфере людей, стремящихся своим трудом принести какое-то материальное благо, то эта атмосфера подсознательно наводит тебя на мысль об удовольствии.

При выполнении экспериментальных заданий у больного. Н. обнаружилась тенденция к разноплановости, нецеленаправленности его суждений. Но и у тех больных «резонеров», у которых не было нарушений интеллектуальных операций, суждения не соответствовали поставленной задаче; поиски решения задачи шли не в нужном русле, а выражали своеобразное искаженное отношение больного к действительности. Мышление больного было неадекватным, аффективно направленным.

Т. И. Тепеницина отмечает, что эффективность проявляется и в самой форме высказывания: многозначительной с неуместным пафосом. Иногда только одна интонация испытуемого позволяет расценить высказывание как резонерское. Т.И. Тепеницина обнаружила, что многие суждения, на слух звучащие как типично резонерские, при письменной записи вместе с потерей интонаций теряют и свой резонерский оттенок.

Грамматический строй речи этой категории больных отражает эмоциональные особенности резонерства. Своеобразен синтаксис, своеобразна лексика резонерских высказываний. Больные часто используют инверсии, вводные слова.

Резонерство является одним из нарушений мышления, при котором решающим является нарушение личностного, мотивационного компонента мыслительной деятельности [55].

* * *

В данной книге затронут лишь узкий круг вопросов, решение которых связано с изучением строения патологически измененной деятельности. Мы не ставили перед собой цели дать исчерпывающий анализ многообразных форм патологии деятельности, а ограничились лишь анализом того, какую роль играют изменения мотивационной сферы в структуре нарушений личности.

Это ограничение связано не только с тем, что эта область мало экспериментально изучена, но частично и с тем, что сама теория личности недостаточно интенсивно разрабатывается в нашей общей психологии. Мало конкретных исследований в этой области, недостаточно разрабатываются методы исследования личности. Такое положение нередко приводит к тому, что в психиатрической практике используются методы исследования, за которыми стоят неприемлемые для нас концепции их авторов.

Вместе с тем психиатрическая клиника показывает, что многие из ее практических вопросов (как проблема восстановления работоспособности больных, проблема восстановления нарушенных функций, проблемы экспертизы) не могут быть решены без учета личности больного человека, а следовательно, без использования понятий научной психологии. Хочется в этой связи вспомнить слова известного физика Л. Больцмана, что самое практичное – это хорошая теория.