– Заходите, доктор Клементс, – пригласила Элеонора.

Открыв внутренние стеклянные двери вестибюля, она отодвинула засов и сняла цепочку с наружных, не без труда развела створки – мешал некстати оказавшийся на пути коврик.

На Ника, стоявшего со своей ношей на лестнице, Элеонора даже не посмотрела. Теперь на ней были коричневые слаксы и желтый вязаный джемпер с высоким воротом.

– Извините, что отрываю вас от дел в такой час, – продолжила она, стягивая с плеч доктора пальто, – но дело серьезное.

Вынимая руки из рукавов, гость дергался и вертелся, словно заключенный.

– Все в порядке, не беспокойтесь, – повторял доктор Клементс, невысокого роста, полный мужчина с коротко подстриженной седой бородой и усами. – Моя дорогая леди, позвольте… я сам.

В какой-то момент на помощь Элеоноре пришел появившийся чудесным образом дворецкий Ларкин, все еще без воротничка.

Освободившись наконец от пальто, доктор передал его и шляпу Ларкину и взял свой медицинский саквояж.

– Ох… Уфф… Очень хорошо. Где он?

– Наверху, в своей спальне. Вы знаете, как пройти.

Шумно отдуваясь, доктор пересек холл. Проходя мимо Ника, он задержался ровно настолько, чтобы взглянуть на Бетти и изобразить сочувствие.

– Бедная девочка! – Он коснулся ее волос и посмотрел на Ника. – Вам лучше опустить ее. Глаза уже открыты. Кровь прильет к голове.

Ник поспешно ступил на пол и осторожно поставил Бетти на ноги, продолжая ее поддерживать. Элеонора, подбоченясь, наблюдала за ними с мрачным видом.

– Пожалуйста! – пробормотала Бетти, отталкивая его.

– С вами все в порядке? Можете стоять?

– Да. Я в порядке. – Бетти судорожно вздохнула, поежилась и закрыла глаза ладонями. – Я, должно быть, упала или что-то в этом роде. Извините.

– Проходите и садитесь. Не хотите ли бренди?

– Нет, спасибо.

– А вот я выпью, – бравируя, сказала Элеонора.

Ник повернулся к ней, и Элеонора, увидев надвигающуюся грозовую тучу, сжала кулаки и выпятила грудь, бросая вызов немногими доступными средствами. Она была на удивление трезва, абсолютно трезва, что подчеркивали тени под карими глазами, особенно заметные в соседстве с ярко светящимися белками.

– Только не надо на меня давить, – предупредила она. – Мне наплевать, кем вас считает Винс Джеймс. Я не могла оставить его там – в ее глазах, возможно от волнения, блеснули слезы, – лежать в луже крови.

– Не могли бы вы рассказать мне, как вам это удалось? Я строго-настрого запретил…

– Ларкин не знал. Он говорил по телефону. Я убедила Роджерса и Хэмли помочь мне. Двойные двери были закрыты, и мы прошли на цыпочках мимо вас. В конце концов, что мы сделали? Да ничего. Отнесли наверх, раздели и уложили в постель. Ну и немного помыли.

– Вы понимаете, что если ваш отец умрет от кровоизлияния из-за этого перемещения, то и вы будете отчасти виновны в его смерти?

– Можете меня не пугать! – бросила Элеонора, однако ее смуглое лицо заметно побледнело. – Бетти, милая, поддержи меня!

– Кроме того, если он все-таки умрет, то вы, возможно, уничтожили улики, которые могли бы указать на его убийцу.

Элеонора покачала головой:

– Я не буду об этом думать. Это все не важно. Потому что он не умрет. Я приняла вас за порядочного человека. И уж точно сама поступила порядочно по отношению к вам с Бетти. Вы знаете, что я имею в виду. Но нет-нет! Если вы, увидев человека, который вам дорог, лежащим на сквозняке, без кровинки в лице, ничего бы не сделали, чтобы помочь ему, то… что ж, тогда у вас слишком холодная кровь, чтобы жить, вот и все.

Ник устало вздохнул:

– Ладно. Забыли. Посмотрим, что можно сделать в сложившейся ситуации.

– Вы серьезно?

– Продолжать спор в таком дурацком ключе бессмысленно. Так что забудьте. Что вы сделали с его одеждой?

– Чьей одеждой?

– Одеждой вашего отца. Его маскарадным костюмом.

Вопросительный взгляд Элеоноры, очевидно, послужил сигналом к тому, чтобы Ларкин снова вышел из своего таинственного убежища.

– Простите, сэр. Если бы я был там, когда они…

– Не важно. Одежда? Обувь? Вы ведь ничего не вынимали из карманов?

– Нет, сэр. Одежда заперта в шкафу в гардеробной мистера Стэнхоупа. Мы трое можем поклясться, что все осталось как было.

– Хорошо. Тогда… – Ник повернулся к Элеоноре и Бетти. – Вы двое, пожалуйста, пройдите в гостиную к вашей матери и побудьте там. Мне нужно поговорить с доктором.

– Вы потом поставите нас в известность?

– Да. Идите.

За все это время Бетти не произнесла ни слова. Более живая и деятельная Элеонора обняла сводную сестру за талию и увела с собой. Ларкин откашлялся.

– Если хотите, я отведу вас в комнату мистера Стэнхоупа.

– Через минуту-другую. Хочу одеться. Если доктор закончит раньше, дайте мне знать.

– Да, сэр. Что касается информации, о которой вы меня спрашивали…

– Позже.

– Очень хорошо, сэр.

Дело пошло бы легче, рассуждал Николас Вуд, если бы удалось избавиться от навязчивого ощущения, что все это – викторианская мелодрама. Но даже если и так, даже если принять происходящее как викторианскую мелодраму, что-то здесь было не так. Впрочем, ощущение не улика. Итак, рассмотрим улики.

Размышляя о случившемся, Ник поплелся вверх по ступенькам. Дойдя до лестничной площадки, он оглядел галерею. Четвертая дверь с противоположной стороны была приоткрыта. Должно быть, спальня Дуайта, подумал Ник, и направился в свою комнату.

Он достиг того состояния усталости, когда кружится голова и в мозгу камертонами звучат голоса. Его спальню, оформленную в наполеоновском стиле времен Первой империи, украшал атласный узор из полос и квадратов. Окна он оставил открытыми, решив, что в комнате и без того достаточно холодно. Часы на прикроватном столике показывали без десяти пять.

Надев поверх пижамы брюки и спортивную куртку, Ник прошел в оборудованную на современный лад ванную и посмотрел на себя в зеркало. На подбородке уже проступила синеватая тень, но с бритьем можно было потерпеть до утра. Он смыл красноватый осадок на дне раковины, почистил зубы и ополоснул лицо холодной водой.

– Итак, посмотрим, – обратился он вслух к своему отражению в зеркале, – что у нас есть…

– Что такое, старина? – спросил Винсент Джеймс, высунув голову из соседней комнаты.

– Ничего. Я разговаривал сам с собой. Дурная привычка. Ты рассказал Элеоноре Стэнхоуп, что случилось?

Винс – в толстом белом свитере для крикета и фланелевых брюках – вошел и присел на край ванны.

– Да. Зашел к ней и разбудил. Подумал, что так будет лучше. – Он замялся. – И что ты думаешь? Она обняла меня за шею и назвала Пинки. Кто такой Пинки?

Ник порылся в памяти.

– Если я ничего не путаю, есть некий коммандер Доусон. Понятия не имею, кто он такой, но она как-то назвала его Пинки.

– Этого малого? – Хотя самолюбие Винса и было задето, в глазах его читалось облегчение. – Что ж, желаю ему удачи. Но Элеонора расстроилась, это точно. Я и договорить не успел, как она набросила на себя какую-то одежду и помчалась вниз на лифте. Чертовски неловкая ситуация, знаешь ли. Слушай, Ник. А та, другая, очень даже привлекательная, согласен? Та, что помоложе.

– Бетти?

Винс кивнул. В зеркале перед Ником отражалось его тяжелое красивое лицо.

– Ну да ладно, – добавил Винс, хлопая себя по коленям. – Развлечемся в свободное время. – Он ухмыльнулся. – Как старик?

– Не знаю. Доктор уже здесь. Отчет получим с минуты на минуту.

Осторожный стук в дверь спальни возвестил о прибытии доктора Клементса. Решительно закрыв дверь ванной перед носом у оскорбленного друга, Ник пошел открывать.

Явно встревоженный, маленький толстячок-доктор все же пытался держаться с полагающимися ему достоинством и важностью.

– Инспектор Вуд?

– Да. Как он?

Доктор Клементс, очевидно, счел неправильным отвечать на прямой вопрос и только кивал, как китайский болванчик.

– Эти внутренние кровотечения – чертовски опасная штука, – признался он. – Скажите, каким орудием, по-вашему, могла быть нанесена рана?

– Мы полагаем, это был нож для чистки фруктов.

– Нож с очень тонким лезвием? Я так и подумал. Края раны сошлись так плотно, что я не сразу ее нащупал. Случается. Но рана непростая. Да. Очень трудная.

– Он будет жить?

Доктор Клементс поджал губы:

– Я бы сказал – да, возможно. Шансы по меньшей мере семьдесят на тридцать. Легкие не задеты. И конечно, ножевое ранение осложнено другими повреждениями.

– Другими повреждениями?

– Мой дорогой сэр! Вы, конечно же, заметили? – Доктору явно было не по себе. – Нет, возможно, не заметили. Кровообращение было на минимуме, и гематомы образовались медленно… – Он помолчал. – Неизвестный проявил необычайную жестокость, прыгнув или наступив на мистера Стэнхоупа, когда тот лежал на полу. У него сломаны три ребра, и ему еще повезло, что он не получил сотрясения мозга.

– Прыгнул или наступил?..

– На туловище и голову.

Ник поежился, ему реально стало холодно. На столе у противоположной стены тикали часы.

– Ненависть.

– Прошу прощения?

– Ненависть, – повторил Ник. Загадка, с которой он столкнулся, окрашивалась в мрачные тона. – Недостающий элемент. – Он тряхнул головой. – Скажите, доктор… На мистера Стэнхоупа напали. Произошла потасовка, в ходе которой он получил ножевое ранение, а столовое серебро было сбито с буфета. Могли ли эти дополнительные повреждения возникнуть в ходе борьбы?

– Нет, сэр, – вежливо, но сухо ответил доктор. – Во всяком случае, я так полагаю. Мы имеем дело со случаем расчетливого насилия в отношении человека, который не мог защититься.

Ник принял его слова к сведению.

– Можете ли вы как-либо охарактеризовать человека, который это сделал? Я имею в виду…

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – сказал доктор Клементс, отводя глаза и поглаживая коротко подстриженную седую бородку. Весь его вид выражал неудовольствие и печаль. Но ответил он честно: – Я бы сказал, что травмы были нанесены невысоким мужчиной худощавого телосложения, – он сделал паузу, – или женщиной.

Комментарии не требовались. Ненависть – недостающий элемент.

– Спасибо, доктор. Вы остаетесь?

– Да. Я побуду с пациентом, если так нужно. – Тем не менее, уже взявшись за дверную ручку, доктор не уходил. – Извините, но в каком статусе вы здесь находитесь?

– Никакого официального статуса у меня нет.

Лицо доктора Клементса вытянулось.

– Моя профессия сопряжена с определенными неприятными обязанностями. Мой долг сообщать о такого рода случаях в местную полицию. – Он посмотрел на Ника. – Если, конечно, вы не можете заверить меня, что мистер Стэнхоуп пострадал… э-э… случайно во время какого-то рождественского представления или чего-то подобного. Именно это мне дал понять Ларкин, когда говорил со мной по телефону.

– Вам не нужно никому об этом сообщать. Я беру ответственность на себя.

– Спасибо, – сказал доктор Клементс. – Большое вам спасибо.

С этими словами он поспешно вышел.

Теперь нужно было кое-что сделать. Внизу, в гостиной, ждали новостей три женщины, и правда, которую им предстояло узнать, включала и такие аспекты, к которым они не были готовы.

В гостиной, когда Ник открыл дверь, никто не произнес ни слова, но лица всех трех женщин обратились к нему. В камине развели огонь. Элеонора, в коричневых слаксах и желтом джемпере, стояла у камина с сигаретой в руке. Кристабель сидела в мягком кресле, откинувшись на спинку и скрестив длинные ноги. Чуть в стороне от них, на диване, кутаясь в отороченный мехом халат, расположилась Бетти. Живыми на ее бледном лице казались только глаза, и они были обращены к Кристабель.

– Все в порядке, – сказал Ник. – Доктор говорит, что у него неплохие шансы выкарабкаться.

За этим сообщением последовало молчание, в течение которого можно было сосчитать до пяти.

– Слава богу! – пробормотала Кристабель.

С видимым усилием сдержав эмоции, Элеонора уронила сигарету на каменный пол и раздавила ногой. Бетти ничего не сказала, но шумно выдохнула.

– Может, нам пойти и посидеть с ним? – спросила Элеонора. – Или позвать сиделку, или что? Когда он придет в себя и сможет рассказать, что произошло?

– Обо всем необходимом позаботится доктор. А пока…

– А пока, – подхватила Кристабель, – мы все хотим знать, почему он это сделал.

– Я могу сказать вам, почему он это сделал, – подала голос Бетти.

Кристабель удивленно посмотрела на нее.

– Бетти, дорогая… – мягко начала она. Было совершенно очевидно, что мать относится к дочери как к ребенку, чему в немалой степени способствовали скромность и сдержанность самой Бетти.

– Давайте поговорим, пожалуйста, – сказала Бетти, нетерпеливо ерзая на стуле. – Мистер Вуд тоже думает об этом, а мистер Нэсби прямо так и сказал. У отца неприятности, не так ли? Финансовые проблемы.

– Чепуха! – недоверчиво воскликнула Элеонора.

Кристабель оказалась в неловкой ситуации.

– Моя дорогая, ты действительно думаешь, что сейчас стоит говорить о подобных вещах? – спросила она таким тоном, словно дочь завела речь о каком-то особенно неприятном семейном скандале.

– Мы жили легко и беззаботно, – сказала Бетти. – Боюсь, ни на что другое мы и не способны. Но ему нравилось видеть нас такими, по крайней мере маму и Элеонору. Поэтому он ничего не говорил, если возникали трудности. – Бетти повернулась к Нику. – Общая стоимость этих четырех картин, – она кивнула в сторону столовой, – намного больше ста тысяч фунтов. Я знаю, потому что кто-то хотел представить их на Всемирной выставке в Нью-Йорке в следующем году, и папа отказался.

Их можно было бы продать. Но в наше время хороших денег за них не дадут. Сэр Чарльз Лайтл говорит, что после Мюнхена[6] на рынок выбросили слишком много картин. Так что же остается? Естественно, они хорошо застрахованы. А раз так, то можно инсценировать кражу со взломом и «украсть» их. И тогда вы, во-первых, получаете страховку, а во-вторых, можете без лишнего шума продать их какому-нибудь частному коллекционеру, например Нельсону или Ван Димму.

Кристабель выпрямилась:

– Бетти Стэнхоуп! Ты обвиняешь Дуайта в…

– Мама, пожалуйста! – взмолилась Бетти и, поднявшись, подошла к Кристабель. – Признайся, ты ведь не так уж и удивлена?

– Я в это не верю, – решительно заявила Элеонора, и ее карие глаза округлились. – И даже если это правда, зачем ты говоришь об этом в присутствии человека из Скотленд-Ярда?

Бетти скривилась:

– Извините. Но ничего страшного не произошло. И это лучше, чем думать, что папа сошел с ума, не так ли? Какое еще может быть объяснение? Он самый практичный человек на всем белом свете. Он никогда ничего не делал, не имея на то веских причин. И тем не менее он надевает маску и вытворяет такое, что совершенно ему несвойственно. Зачем? Ответ ясен: чтобы получить страховку, потому что он хотел позаботиться о нас. Разве это не очевидное объяснение?

– Да, – вмешался Ник. – Это очевидное объяснение.

Он глубоко вздохнул. Все три женщины, уловив перемену в тоне, теперь смотрели на него. Бетти еще крепче сжала плечо Кристабель.

– Думаю, именно поэтому, – добавил он, – я должен сказать вам, что это объяснение неверное.