– Меня звали? – спросил Винс.

Люк закрылся, и тот снова оказался в полумраке.

– В некотором смысле, – сказал Г. М. – Лучше спускайся сюда, сынок. Тебя сейчас заберут в полицейский участок.

Наблюдая за Элеонорой, Ник единственный заметил, что она вскочила и бросилась к панели с выключателями. На сцене вспыхнул свет.

Казалось, ею овладело какое-то дьявольское вдохновение. Ее правая рука лежала на выключателях, левая – на сердце, под грудью. Было слышно, как она дышит.

Элеонора пристально всматривалась в Винса.

Тот рассмеялся, но тут же умолк.

– Это правда, – сказала Элеонора. – Я чувствовала что-то такое, но не могла догадаться… Боже, это правда!

– Послушайте, это что за шутка такая? – спросил Винс и отступил на шаг.

– Никаких шуток, сынок, – буркнул Г. М.

– Да, Винс, это правда, – сказал Ник. – Я тебя арестую.

– В чем меня обвиняют?

– В убийстве.

Бетти непроизвольно двинула локтем, смахнув с барной стойки блюдце с картофельными чипсами. Они упали к ногам Буллера Нэсби, но собирать их он не стал.

– Вы хотите сказать – покушение на убийство, – поправила Кристабель, стараясь говорить непринужденно. – То есть если это правда…

– Правда? – повторил Винс. – Правда?

«Попался в первый раз, – подумал Ник. – Для парня это в новинку, вот и не знает, что делать».

Винс улыбался своей прежней, приятной и снисходительной, улыбкой. Вьющиеся светлые волосы, неброский покрой темно-синего костюма, правильные черты лица – все это неуловимо контрастировало с выражением глаз.

– Что-то не понимаю. – Он озадаченно покачал головой. – Может, я немного тугодум, но…

– Ох, сынок! – удрученно вздохнул Г. М. – Ты так долго это всем вдалбливал, что тебе поверили. Сколько стоят изумруды из Катаракта-Хаус? Сколько стоит Леонардо из Пенсбери-Олд-Холл? И все же ты становишься весьма смышленым, когда рядом с тобой женщина, любишь покрасоваться… Нет, сынок, не умничай.

Кристабель резко выдвинула еще один стул и села.

– В самом деле, старина? – произнес Винс с тем мягким высокомерием, что бьет порой сильнее кулака. – И что, по-вашему, я натворил?

– Хочешь, чтобы я обо всем рассказал им, сынок?

– Воля ваша, папаша.

– Что ж, тогда вот так. Элеонора Стэнхоуп…

– Минутку, – перебила Кристабель. – Ларкин, я думаю, вам лучше оставить нас.

– Да, мадам.

– Я полагаю, вы умеете держать язык за зубами?

– Да, мадам.

– Продолжайте, сэр Генри.

– Элеонора Стэнхоуп, – повторил Г. М., – без памяти влюбилась в человека, которого ее отец считал мошенником. Вот и вся печальная история в одном предложении.

Кристабель встала, но тут же снова села.

– Посмотрите на него, – сказал Г. М., делая небрежный жест в сторону Винса. – Кого он вам напоминает? Можете вспомнить какого-нибудь героя школьных лет, с которого он брал пример и по образцу которого строил свою жизнь?

– Думаю…

– Вы когда-нибудь слышали о Раффлсе, взломщике-любителе?[12] – спросил Ник.

– В дни моей молодости, – продолжил Г. М., – когда мы серьезно относились к таким вещам, был один персонаж, которого я терпеть не мог. Раффлс. Каждый раз, когда я пытался читать о нем, меня что-то отталкивало. Я никак не мог понять, почему к этому парню следует относиться как к джентльмену.

Раффлс, как вы, наверное, помните, отлично играл в крикет и пользовался популярностью в свете. Как хорошего игрока его часто приглашали в загородные дома. Там он воровал то, что ему приглянулось, оправдывая себя тем, что ограбленный – человек плебейского происхождения. Ожидалось, что читатель будет аплодировать обходительному и великодушному парню, который ради забавы грабил богатых.

Но отставим в стороне беллетристику. Такие люди существуют и в реальной жизни. Они считают себя белой костью. Если у них нет денег, они думают, что имеют право их взять. И тогда они правы, а все остальные – нет.

И вот такой красавец перед вами, – Г. М. указал сигарой, – зарабатывает на жизнь профессиональным мошенничеством. Если это ранит его чувства, я скажу, что он мошенник-любитель. Его повсюду приглашают. Он как свои пять пальцев знает половину самых богатых домов в Англии. Он знает, что в цене, знает, у кого что есть, и знает, как к этому подобраться.

В общем-то, он не настолько глуп, чтобы украсть ожерелье с изумрудами у одного из гостей, находящихся в это время в доме. Другое дело – устроить так, чтобы подозрение упало на постороннего, чужака. Две-три удачные кражи обеспечивают безбедное существование в течение года. Прелесть его метода в том, что кража, совершенная «чужим», выдавалась за кражу, совершенную «своим». Другая техника, другие методы – вот почему инспектор Вуд не опознал в нем преступника, обокравшего Катаракта-Хаус и Пенсбери-Олд-Холл. Если, например, ему на глаза попадалась вещица работы Леонардо да Винчи…

– Минутку, старина, – вмешался Винс. Выражение крайнего изумления на его лице было весьма убедительным. – Если предполагается, будто я что-то сделал, то вы лучше скажите, что именно. Кто такой Леонардо? Даго[13], как я понимаю? Чем он занимается?

– Сынок, – Г. М. укоризненно покачал головой, – тебе не кажется, что это перебор? Ты так упорно стараешься убедить всех, что не интересуешься живописью и не разбираешься в ней. Не переигрываешь ли ты?

– Нет, так оно и есть.

– Угу. А ты, случайно, не знаешь, как зовут Эль Греко?

– Нет, если только это не Эль Греко.

– Я вот думаю, – задумчиво произнес Г. М., – сколько человек могут вот так, запросто, назвать настоящее имя критского испанца, называвшего себя Греком. А ведь имя его Доменикос Теотокопулос. Забавно, что вчера в бильярдной, когда тебя застали врасплох, ты выпалил: «А при чем тут старина Доменикос?» Имея в виду картину Эль Греко. Но не будем останавливаться на этом сейчас. Скажем только, что Дуайт Стэнхоуп наткнулся на тебя.

Г. М. помолчал.

– Как это случилось, как он наткнулся на тебя, этого мы, вероятно, никогда не узнаем.

– Пока Дуайт не проснется, – поправила Кристабель.

– Да, – медленно произнес Г. М., – пока не проснется Дуайт.

В наступившей тишине было что-то такое, отчего Нику захотелось смотреть куда угодно, только не на Кристабель и Элеонору. Сам Г. М. расстроился так, что тоже не мог смотреть на них и, яростно пыхтя сигарой, уперся взглядом в потолок.

Винсент Джеймс пересек сцену, прислонился к арке и улыбнулся.

Г. М. с усилием прокашлялся:

– Ну вот! И в этого мошенника и обманщика по уши втрескалась любимица Дуайта, Элеонора.

Вы все знаете, он терпеть не мог подделки. Но он не сказал ей: «Послушай, девочка, этот парень не тот, за кого себя выдает, и я скажу тебе почему». В данном конкретном случае, я думаю, он поступил мудро. Скорее всего, она бы просто не поверила ему. Или, не желая принимать отвратительную подлость за подлость, сочла бы своего избранника романтическим Робин Гудом.

Дуайт Стэнхоуп повел себя в свойственной ему манере: он набрался терпения и молчал. Он не собирался ничего рассказывать дочери. Он собирался ей показать. Он собирался…

– Устроить ловушку, – выдохнула Кристабель.

Г. М. кивнул.

– «Вы не пройдете в мой кабинет?» – процитировал Ник. Перед ним возникло лицо Дуайта Стэнхоупа.

– Что это, инспектор Вуд?

– Не важно, миссис Стэнхоуп. Так сказал однажды ваш муж. Продолжайте, Г. М. Это ваше шоу.

И снова Г. М. кивнул, и уголки его рта опустились.

– В самую точку, мэм. Чтобы устроить ловушку, в дом приглашается сотрудник полиции. Стэнхоуп переносит самые ценные картины из галереи, подключенной к охранной сигнализации, в незащищенную комнату на первом этаже. Приманка! Он сам распускает среди друзей все эти таинственные слухи насчет финансовых трудностей. Еще одна приманка!

И что же думает мистер Винсент Джеймс? «А, вот оно как! Старик на мели. Хочет, чтобы картины украли, а он получил бы страховку. Отлично. Почему бы не услужить?» Как я понимаю, именно на это Дуайт и рассчитывал.

Итак, наш современный Раффлс приезжает сюда, чтобы совершить кражу, так сказать, изнутри, выдав ее за работу постороннего.

Одежда? Старые вещи, которыми он уже пользовался. Все куплены в магазинах, все без этикеток, так что определить, кому они принадлежат, невозможно. Ворам часто не везет – кто-то оставляет шапку, кто-то теряет обувь. Но эти вещи? На них даже камердинер не обратит внимания. Старая твидовая кепка и куртка? Вполне естественно. Вельветовые брюки? Так ведь погода подходящая для лыжной прогулки. Теннисные туфли? Так ведь рядом первоклассный корт для игры в сквош.

Элеонора, все еще стоявшая у выключателей, рассмеялась.

Кристабель резко обернулась:

– Тебе что-то кажется забавным, дорогая?

– Нет, дорогая, – ответила Элеонора. – Я просто задумалась.

– О чем?

– О том, что чувства этого милого мальчика начали остывать, как только он услышал, что у папы финансовые проблемы. – Она тихо заплакала.

– Мэм! – взревел Г. М., едва не выронив сигару. – Мисс! Эй!

– Продолжайте, сэр Генри, – сказала Кристабель. – Переходите к той памятной ночи.

Г. М. не стал упираться.

– Около трех часов ночи наш мистер Джеймс собрался. – Г. М. пристально посмотрел на Ника. – Где его спальня?

– Его спальня, – ответил Ник, – находится в задней части дома, на втором этаже, как раз над столовой. Она рядом с моей, у нас общая ванная…

– Ага. Над столовой. И что там прикреплено к стене в каждой из спален?

– Пожарная лестница, запатентованная компанией «Саутерби».

– Проще простого, – сказал Г. М. – Он надевает свой костюм, спускается по веревке и оставляет ее висеть снаружи. Мне говорили, что ночью он всегда держал оба окна открытыми настежь. Прохаживается по саду, не опасаясь, что его кто-то увидит. Если кто увидит, будет еще одно подтверждение, что вор – человек извне.

Все в порядке. В четверть четвертого он подходит к окну столовой, вырезает стекло, проскальзывает внутрь, снимает картину Эль Греко и начинает вырезать ее из рамы. Но есть одна маленькая деталь, которую он не учел. Дуайт Стэнхоуп уже ждет его.

Жест Г. М. вызвал в воображении слушателей зловещую картину: темная столовая, прислоненный к буфету электрический фонарик, склонившийся над добычей вор и шорох шагов.

– Он идет от каминной полки – в пижаме, шлепанцах и тяжелом синем шерстяном халате. Его враг сам угодил в ловушку. – Г. М. ткнул в Винса толстым пальцем. – Посмотрите. Уже оставленных отпечатков достаточно, чтобы понять, что Стэнхоуп не взломщик.

Вчера я стоял в этой столовой. Я видел пятна серого порошка, и они, как индейская тропа у Фенимора Купера, вели по диагонали от каминной полки до буфета. Отпечатки Стэнхоупа на большом столе. Отпечатки Стэнхоупа на буфете. Отпечатки Стэнхоупа на рукоятке ножа для фруктов. Но вспомните: взломщик был в перчатках. Если взломщик – Стэнхоуп, то как, черт возьми, его отпечатки оказались повсюду? Тем более что, по словам других свидетелей, он даже не прикасался к буфету, не говоря уже о том, чтобы трогать стол и каминную полку.

– Чистая правда, – проворчал Буллер Нэсби.

– Итак, дети мои. Теперь вы можете представить, что произошло. Дуайт сказал что-то вроде: «Ах ты, такой-сякой, вот я тебя и поймал. Сейчас подниму на ноги весь дом». И набросился на него.

Что было неразумно. Наш Раффлс на двадцать лет моложе и намного сильнее. Одной рукой он зажимает ему рот, другой обхватывает туловище. На буфете лежал нож для фруктов. Думаю, он выпал из вазы, когда грабитель снимал картину. Стэнхоуп заметил его в свете фонарика, схватил правой рукой и ударил. Попал в грудь слева.

Да, он ранил взломщика. Рана была неглубокая и неопасная, но кровь текла рекой. Наш Раффлс, как все драчуны, оставить это без ответа не мог. Наверно, он вывернул противнику запястья, поймал нож и ударил Стэнхоупа, как он думал, в сердце. А когда тот упал…

– Пожалуйста, ради бога! – воскликнула Элеонора.

– Извини, девочка, что есть, то есть.

Кристабель, хотя и побледнела, сохраняла спокойствие.

– Теннисные туфли, – сказала она. – Те синяки на голове, как будто их оставил кто-то маленький и легкий. Это потому, что на воре были теннисные туфли…

Г. М. фыркнул:

– Совершенно верно, мэм. Как бы вы ни были взбешены, попробуйте ударить, когда у вас на ногах теннисные туфли, – вам же будет больно. Но вору нужно было выплеснуть зло. У него получилось лучше, когда он прыгнул на беспомощного человека.

– Спокойно, сэр, – тихо сказал Ник.

– Нет, сынок. Если они узнают сейчас, какой у них замечательный гость, им будет не так больно узнать другое.

– Продолжайте, сэр Генри, – произнесла Кристабель.

– Ну что ж! Выплеснув злость, взломщик успокоился, но теперь он оказался в трудном положении и прекрасно это понимал. Убийство, да? И что его выдаст?

– Кровь, – сказала Бетти.

– Верно. Его собственная кровь на одежде. Первоначальный план был прост: вырезать картину Эль Греко, спрятать ее где-нибудь в доме и ждать, чтобы забрать позже. Даже если полиция заподозрит, что кража – дело рук кого-то, кто находится в доме, даже если они обыщут дом и даже если найдут картину, никаких улик против вора у них не будет.

Теперь другое дело. Убийство. И спрятать нужно не только окровавленную одежду, но и рану на груди.

И тут… Идея!

Перед ним на полу покойник. Халат распахнулся в драке, как это обычно бывает с халатами. Из раны вытекло не более одной-двух капель крови. Нож проткнул только пижамную куртку. Для многих людей пижама и халат практически одно и то же.

Вот что значит вдохновение!

Стэнхоуп в затруднительном положении. Картины наверняка застрахованы. Он инсценирует кражу со взломом. Его найдут в таком виде, который говорит сам за себя, и этот момент меняет ситуацию и спасает настоящего вора.

Г. М. покачал головой:

– Думаю, никогда еще убийца не избавлялся от окровавленной одежды так легко и просто.

Итак, мистер Винсент Джеймс сменил одежду. Ничего такого, что могло бы привести к нему, нет. Даже наручных часов. В кармане халата он нашел носовой платок и пару старых писем, которые Дуайт засунул туда, прочитав утром, как делают многие из нас. Их он тоже переложил.

Но оставался еще один момент, который беспокоил преступника, – его собственная рана. На какое-то время он остановил кровотечение носовым платком, но долго держать его там нельзя. От рулона хирургического лейкопластыря он отрезал пару длинных полосок и с их помощью прикрепил платок к груди. Потом надел пижаму и халат Стэнхоупа.

– Подождите! – прервала его Кристабель, демонстрируя нечеловеческое спокойствие.

– Да, мэм?

– Этот ужасный грохот столового серебра посреди ночи. Я этого не слышала, но слышали все остальные. Это случилось?..

– Во время их схватки? – спросил Г. М. – О нет! Это был последний акт. Я как раз к нему перехожу.

Винсент Джеймс по-прежнему оставался на месте и не произносил ни слова.

– Взломщик, по моим расчетам, проник в столовую примерно в четверть четвертого. Те, кого разбудил грохот серебра, говорят, что на часах было три двадцать восемь. Как видим, времени для переодевания вполне достаточно.

В попытке создать иллюзию наш хитроумный джентльмен немного перестарался. Но идея была правильная. Цель – не допустить, чтобы кто-то заметил подмену одежды. Малейшие подозрения – и весь его план под угрозой.

Что же делать? Все просто. Вы слышите грохот посуды, спускаетесь и находите кого-то лежащим на полу. Первая ваша мысль – серебро упало в результате схватки. Вам и в голову не придет, что кто-то успел переодеться.

На самом деле ни серебро, ни фонарик во время драки не пострадали. Раффлс сложил их кучей на краю буфета. Многие предметы были сильно поцарапаны, чего не случилось бы, если бы они упали на толстый ковер. Царапины появились из-за того, что они падали вместе, кучей.

Теперь все готово. Он выключает фонарик и кладет его под жертву. Сбрасывает серебро, выпрыгивает в окно и поднимается по веревке. В столовой еще звенит посуда. Неплохое, причем придуманное на ходу алиби.

– Неплохое, – с горечью согласился Ник. – Я и с мыслями собраться не успел, как у него в комнате заскрипела кровать, а потом он включил свет и спросил, не слышал ли я что-нибудь.

На губах Винса мелькнула презрительная усмешка.

– Но вы помните, что было потом, миссис Стэнхоуп? – спросил Ник. – Когда он спустился в столовую с кочергой в руке?

Кристабель привстала.

– Подождите! – воскликнула она. – Он все время засовывал руку за полу халата слева…

– Да. Вот так, – произнес Ник. – И держал ее там. А когда смотрел мое удостоверение, мне показалось, что у него что-то болит. Болела, конечно, рана. Меньше чем через час я зашел в ванную умыться. На дне раковины был какой-то красный осадок.

– Кровь?

– Вне всяких сомнений. Когда я спустился вниз в первый раз, он успел вытереть кровь на груди губкой и перевязать рану. Но, конечно, в то время я этого не понял. Он также успел смотать пожарный канат, прежде чем Ларкин осмотрел окна.

– Он играл в настольный теннис, – подала голос Элеонора. – Вчера. – В каком-то исступлении она будто всматривалась в прошлое. – И спросил, не хочу ли я поиграть в бильярд…

– Элеонора…

– Пожалуйста, Кристабель! Он поднял с бильярдного стола тяжелую доску и вдруг побледнел. Я спросила, не болит ли у него что-нибудь. Он ответил, мол, нет, это только воспоминания. Потом подошел ко мне и…

– Спокойно, – вмешалась Бетти.

Элеонора шагнула вперед, спотыкаясь о складные стулья. Один стул она просто отшвырнула.

Доктор Клементс, весь вид которого выражал страдание, отступил в сторону.

– Винс Джеймс, посмотри на меня!

– Да, старушка? – спокойно сказал Винс.

– Ответь на один только вопрос. Ты бил его ногами, когда он лежал? Бил?

Винс слегка нахмурился, потом вышел к краю сцены и посмотрел на нее сверху вниз, задумчиво и с какой-то загадочной улыбкой. Напряжение и неуверенность проступали только возле глаз; вообще, учитывая ситуацию, держался он на редкость спокойно.

– Старушка, ты действительно думаешь, что я способен на такое?

Он снова улыбнулся.

В этот момент в задней части сцены показалось простоватое, добродушное лицо коммандера Доусона.

Он, очевидно, был совершенно не в курсе происходящего здесь, потому что возился с механизмом подъемника и только поднялся. В глаза ему светили огни сцены, и он не видел ничего, кроме спины Винса.

– Скажи мне! – повторила Элеонора. – Скажи мне!

По ее лицу текли слезы.

Кристабель пристально смотрела на Г. М.:

– Для полной ясности. После всего случившегося этот наглец спустился в столовую в пижаме и синем шерстяном халате бедняги Дуайта?

– И в его тапочках. Вы не заметили? Разумеется, нет. Разве я вам не говорил, что люди не обращают внимания на халаты спокойных тонов?

– Но…

– Видите ли, вчера он тайком вернул халат и тапочки в гардеробную Дуайта. Не помните? Хэмли клялся, что халат пропал утром, но нашелся еще до наступления вечера. Это потому, что шкаф для одежды был заперт до полудня, и одежда взломщика лежала в нем. Он смог забрать ее только после того, как обнаружил, что шкаф снова открыт.

Как я это понял? Дело в том, что вчера вечером мне дали этот чертов халат и тапочки! И я сидел в нем у камина в библиотеке и думал о разном.

С пижамой, на которой дыра от ножа и микроскопические следы крови, история другая. Ее он оставил. Думал, что лишнюю пижаму никто не заметит. Вот это была глупость. Пижаму нашли в его туалетном столике. Ларкин проверил метки из прачечной – Дуайт Стэнхоуп.

Элеонора все еще не сводила глаз с Винса.

– Скажи мне! – требовала она.

Винс мягко смотрел на нее, но молчал.

Не понимая, в чем причина такого эмоционального накала, коммандер Доусон неслышно подошел сзади и положил руку на плечо Винсу.

– Послушайте, старина… – начал он.

И это подействовало.

Нервы могут выдержать многое, когда человек сосредоточен на чем-то одном и когда вся энергия направлена на одно-единственное действие, а все усилия сводятся к тому, чтобы удержать то, что перед глазами. Но стоит легчайшему дыханию ветерка нарушить хрупкое равновесие, и случается то, что случилось.

– Убери руку! – вскинулся Винсент Джеймс.

Быстрый, как пантера, он – рост шесть футов и один дюйм – развернулся и нанес два удара: левой в корпус, правой в лицо. Отброшенный на реквизит иллюзиониста, коммандер Доусон пошатнулся, упал на колено и выпрямился.

Наступила мертвая тишина. Ухватившись рукой за стол, чтобы не упасть, коммандер Доусон перевел дыхание.

Г. М. посмотрел на Элеонору:

– Вот вам и ответ, дорогая.

Глаза коммандера прояснились, краска медленно сошла с лица, и на нем проступил след от удара – между носом и верхней губой.

– Ах ты ж, чертова свинья! – Доусон выпрямился. – Ты, может, и перешибешь меня пополам, но я сейчас…

Ник в два прыжка оказался на сцене и вклинился между ними.

– Нет! Спокойно! Полегче!

– Лучше бы ему этого не делать, – процедил Винс, бледный, как и Кристабель.

– Элеонора, если ты так переживаешь из-за Винса, почему носишь это кольцо? – негромко, но так, что ее все услышали, спросила Бетти.

– Да что с ним такое? – Коммандер Доусон не мог успокоиться. – Он что, совсем спятил? Подходишь что-то сказать, а он оборачивается и бьет. – Он вдруг умолк, притих и даже расслабился. – А какое кольцо?

– Ты идиот, – возмутилась Элеонора, протягивая левую руку. – Я весь день носила твое проклятое кольцо, а ты этого даже не заметил. Какая уж тут романтика… Думаешь, он мне небезразличен? Да я плакала из-за того, какой была дурой, из-за того, какой ты тупой идиот. Плакала из-за того, что было бы, если бы я приняла его всерьез.

Коммандер открыл, закрыл и снова открыл глаза.

– Извините, – вежливо сказал он Нику и одним прыжком соскочил со сцены.

– Действует на нервы, а, сынок? – обратился к Винсу Г. М. и повернулся к Кристабель. – Что касается покушения на убийство, то сказать больше почти нечего. Думаю, нашего мистера Джеймса беспокоило только одно: стоит ли обращаться с раной к доктору, и если да, то как ее объяснить. Признаться, не понимаю, почему он пришел ко мне сегодня с каким-то странным предложением рассказать что-то о докторах…

– Я могу это объяснить, сэр, – вмешался Ник. – Прошлой ночью, перед тем как лечь спать, он бормотал что-то о докторе. Я его слышал, и он, должно быть, знал, что я слышу. Поэтому решил сочинить какую-нибудь историю на случай, если кто-то спросит, почему его заинтересовали врачи.

– Бриллианты! – провозгласил коммандер. – Бриллианты для настоящего обручального кольца. Разве я не говорил, что так оно и будет?

Никто, кроме Элеоноры, его не слушал.

– Когда Ник Вуд, – продолжал Г. М., – догадался, что Дуайт Стэнхоуп не выходил из дома, мы оба пришли к единственному возможному выводу. В доме произошел обмен одеждой, и, поскольку единственным человеком, чья одежда подошла бы Стэнхоупу, был Винсент Джеймс… Вот, собственно, и все.

Ник скривился.

– Помните, – он повернулся к Бетти, – когда мы в четверг вечером прятались в бенуаре?

– Еще бы!

– В театр вошли ваш отец и мистер Нэсби. Я тогда выглянул и сказал: «Это всего лишь Винс… Нет, господи, да это же ваш отец!» Как я мог не заметить этого раньше?

– Мой дорогой, – успокоила его Бетти, – вы поработали совсем даже неплохо. Всего-то сорок восемь часов…

Г. М. со смущенным видом поднял руку:

– Видите ли, все это нужно было доказать. Выяснить, действительно ли у Винсента Джеймса перевязанная рана на груди. Если да, то вот оно, Q. E. D.[14] Но как это сделать? Слежка ни к чему не приведет. И вы не можете наброситься на человека и сорвать с него жилет и рубашку. По крайней мере, с этим парнем такой фокус не пройдет. – Он сморщил лицо и стал похож на Великого Кафузалума.

– Подождите-ка! – воскликнула Бетти.

– Да, моя девочка?

– Вы выставили Винса перед детьми. Засунули руку ему под жилет. И, к полному их восторгу, извлекли кучу разноцветных ленточек. Так это была игра?

– Ага, – кивнул Г. М. – Никаких драк. Никакой суеты. Никаких подозрений. – Он оглянулся на Винса. – Или подозрение все же закралось, а, сынок? В полицейском участке рубашку придется снять.

Кристабель как будто очнулась от раздумий.

– Признаться, – холодным ровным голосом произнесла она, – я иногда задавалась вопросом, действительно ли мистер Джеймс такой тупой, каким кажется. И стоило мне решить, что да, он глуп, как он отпускал настолько глубокое замечание, что я невольно спрашивала себя, случайно он это сказал или нет. Вчера вечером, перед тем как лечь спать, я подумала, что, наверно, он не так уж и умен. Видите ли, я знала, что когда-то он пытался изучать медицину…

Элеонора отвернулась от коммандера Доусона.

– А, к черту! Никакой он не умный. Сам говорил мне, что запомнил только некоторые забавные моменты. Например, насчет блюдца…

Буллер Нэсби медленно поднялся из кресла.

– Какого блюдца? – прохрипел он.

– Упокойтесь! – взревел Г. М.

Не ожидавшая такой реакции, Элеонора пожала плечами:

– Есть такой тест. Как правило, о нем знают только врачи и полицейские. Это для того, чтобы убедиться, что человек действительно мертв.

– Чтобы убедиться… – начал мистер Нэсби.

– Не так ли, доктор Клементс? – спросила Элеонора.

Доктор облизал губы:

– Этот тест не так широко известен, как другой, когда к губам подносят зеркало или обычный стакан, чтобы уловить малейшие признаки дыхания. Но он не менее – а может быть, и более – эффективен. Если под рукой нет зеркала или гладкого стекла…

Мистер Нэсби открыл глаза.

– Зеркала там нет, – сказал он. – Только кувшин из граненого стекла и бакелитовая чашка для питья.

– …Возьмите обычное блюдце, – продолжал доктор Клементс, – наполните его водой до краев и поставьте на грудь человека, состояние которого вызывает сомнение. Дрожание воды, даже легкое, укажет, что пациент еще жив. Если нет…

– Теперь понятно… – Мистер Нэсби запнулся. – Во второй раз он должен был убедиться.

Как интерпретировала это загадочное замечание половина присутствующих, Ник сказать не мог. Он увидел, как повернула голову Кристабель, как сжала она руки и как побелели кончики пальцев над темно-розовыми ногтями.

– А убрать блюдце он не успел, – произнес мистер Нэсби, – потому что его спугнул Ларкин.

Доктор Клементс вскочил со стула:

– Боли он не почувствовал. Можно сказать, дорогая леди, ваш супруг умер во сне.

Винсент Джеймс сделал еще один шаг назад.

Никаких объяснений не последовало. В них не было необходимости. Лица трех женщин медленно повернулись к человеку на сцене, в злобных глазах которого метался страх.

Г. М. медленно, с хрипом выдохнул. Сигара снова потухла, и он уронил ее на ковер. Вынести взгляда трех женщин Винсент не мог.

– Меня вы не арестуете, – бросил он. – Меня никто не арестует.

– Берегись! – крикнул коммандер Доусон.

Не успел Ник опомниться, как Винс сорвался с места, а уже через мгновение дверь в галерею с грохотом захлопнулась за ним.

– Пусть бежит, – устало сказал Г. М. – Уйти ему некуда. Я запер дверь этажом ниже, когда мы поднимались. Вот ключ.

– А он не может выбраться на крышу? – прорычал мистер Нэсби.

– Нет, вы же помните…

– Крыша, – сказала Бетти.

Ник уставился на нее, но прошло, наверное, секунд десять, прежде чем он вспомнил ледяной ветер и открытую дверь.

Он выскочил в узкий коридорчик.

Последние лучи солнца погасли. В черном стекле отражались тусклые электрические лампочки на потолке. Хмурые белые стены наводили на мысль о похоронах. Чуть дальше, на изгибе коридора, еще одна открытая дверь поскрипывала на ледяном ветру.

Снаружи фонари высветили два, три, четыре следа и безумца, который брел по крыше, а потом закричал, когда вся масса снега лавиной устремилась вниз. Больше никто не кричал. И не звал на помощь.

Ник повернулся и медленно пошел назад.

Все стояли. Коммандер Доусон обнял Элеонору, а она положила голову ему на грудь и крепко прижалась к нему.

Бетти подошла к Нику. Кристабель в одиночестве направилась к выходу. Когда она проходила мимо них, сэр Генри Мерривейл мягко коснулся ее руки:

– Ваша дочь и ваша падчерица будут счастливы, мэм. Почем знать, однажды вы тоже сможете быть счастливой.

Он отошел в сторону, не сказав больше ни слова, а Кристабель Стэнхоуп стала спускаться по лестнице, чтобы начать новую жизнь.