Едем мы неспешно. Попыхиваю сигаретой и смотрю на Генриетту. Настроение у меня очень даже хорошее. Если бы не куча преступлений, которые приходится распутывать агентам ФБР, эта работа была бы вполне привлекательной.

Через какое-то время спрашиваю, куда ее отвезти. Она пожимает плечами и говорит, что если мы еще немного проедем по этой дороге, а потом свернем вправо, то на нашем пути окажется заведение, работающее круглые сутки. Там можно будет выпить кофе и поговорить.

Я искоса поглядываю на Генриетту. Хороша дамочка, ничего не скажешь. У нее странная манера говорить и держать себя, заставляющая теряться в догадках относительно того, что у нее на уме. Большинство дамочек стали бы допытываться, о чем я собираюсь говорить, а Генриетта не задала мне ни одного вопроса. Она сидит, смотрит вперед своими сапфировыми глазами, на ее губах блуждает легкая улыбка. Мне становится любопытно. Такое ощущение, что Генриетту ничего особо не интересует, даже собственная персона. Такие дамочки попадаются редко.

Вскоре подъезжаем к упомянутому ею перекрестку и сворачиваем вправо. Впереди светятся огни заведения, где мы можем получить кофе. Я сбрасываю скорость, поскольку еще не придумал, как мне вести себя с Генриеттой. Придется сказать ей часть правды – это сделает ее разговорчивее. И в то же время я не хочу раскрывать все карты и говорить ей, зачем я здесь и почему действую под прикрытием. Однако я всегда убеждался: если хочешь кому-нибудь рассказать легенду, она должна быть правдоподобной и занимательной. Что же выдать этой дамочке? Наметив канву разговора, прибавляю газу.

Неожиданно она сама начинает говорить:

– А хорошенько вы отделали Фернандеса, мистер Фрейм. – Генриетта смотрит на меня краешком глаза. – Возомнил себя удалым и непобедимым. Наверное, после вашей беседы на кулаках он поменяет мнение о собственной неуязвимости.

– Так, пустяки, – отмахиваюсь я. – Мне этот Фернандес сразу не понравился. У него на роже написано, что он мерзавец. Вдобавок с приятелем вашим гадко обошелся. А вот к Мэлони я чувствую симпатию. Приятный парень.

– Очень хороший, – поддакивает Генриетта. – Мне он нравится.

Она замолкает. В этот момент я подъезжаю к заведению и останавливаюсь.

Входим. Обычное одноэтажное здание с глинобитными стенами. Несколько столиков. Полусонный итальяшка расставляет чашки с кофе, заказанные парой стариков. Кроме них, в зале никого.

Садимся, заказываем кофе. Предлагаю Генриетте сигарету. Она закуривает, выпускает дым и смотрит на его завитки.

– Боюсь, мистер Фрейм, теперь Фернандес затаит на вас злобу, – говорит Генриетта. – Даже не знаю, как это отразится на мне.

Спрашиваю, не шутит ли она.

Она смеется, показывая сверкающие зубки.

– Фернандес хочет, чтобы я вышла за него замуж, – говорит Генриетта. – Он считает себя безумно влюбленным в меня. Вот только не знаю, о чем он будет думать завтра, после вашего «массажа лицевой зоны», рассматривая в зеркале свои синяки и ссадины.

– Так-так, – усмехаюсь я. – Очень интересно. А я-то думал, ваши симпатии тяготеют к Мэлони. Я до сих пор считаю ваши слова о замужестве шуткой. Может, неуклюжей. Зачем связывать свою жизнь с таким хмырем, как Фернандес?

Генриетта снова улыбается. Загадочная дамочка, честное слово.

– Сама не знаю, о чем я думаю, – признаётся она. – Возможно, мне придется выйти за Фернандеса. – Она смотрит на меня и тихо хихикает. – Но давайте оставим его в покое, – предлагает она. – О чем вы хотели со мной поговорить?

Итальяшка приносит кофе. Пахнет вкусно. Генриетта берет чашку, подносит к губам. Накидка спадает с ее плеч, а плечики у нее словно у дамочки по имени Венера. Вы, поди, слышали о такой и о том, сколько разных бед произошло из-за нее в те незапамятные времена. Генриетта замечает, что я смотрю на нее, и проходится по мне взглядом. Сейчас она похожа на капризную девчонку-подростка, высокомерно взирающую на окружающий мир. Да, своим поведением Генриетта способна свести с ума. Может, и меня свела бы, будь я помешан на форме дамских плечиков. Я бы и не прочь помешаться, но стоит мне всерьез заинтересоваться какой-нибудь дамочкой, как мне дают новое задание и отправляют в другой конец страны.

Ладно, нечего отвлекаться. Начинаю толкать Генриетте легенду, придуманную в машине.

– Леди, позвольте вам кое-что рассказать. Я работаю в одной нью-йоркской адвокатской конторе. У нас есть отделения в разных местах, включая и мексиканский город Магдалена. Его я как раз и возглавляю. Где-то месяц назад, может чуть больше, ездил я в Нью-Йорк по делам и познакомился там с одним человеком. Он работает в канцелярии окружного прокурора. От него я узнал про самоубийство вашего мужа Грэнворта Эймса. Это ведь было в январе? Так вот, открылись новые, весьма интересные обстоятельства, и прокуратура собирается возобновить следствие по делу.

Умолкаю и пью кофе, наблюдая за Генриеттой. Пальцы, в которых она держит сигарету, дрожат, а кожа вокруг рта заметно побледнела. Чувствуется, мои слова не доставляют ей удовольствия.

– Очень интересно, – говорит она. – Какие новые обстоятельства они могли обнаружить? Не знала, что самоубийство моего мужа может вызывать вопросы. Я думала, там все предельно ясно и расследовать уже нечего.

Она раздавливает окурок в пепельнице. К этому времени дамочка взяла себя в руки. Я опускаю чашку, предлагаю Генриетте еще одну сигарету и закуриваю сам.

– Я вам кое-что поясню, – продолжаю я. – Следствие, проводимое коронером, не особо много значит. А вот если окружная прокуратура заявляет, что вскрылись новые обстоятельства по делу, это уже серьезно. По словам человека из канцелярии окружного прокурора, они обнаружили, что в тот вечер, когда Грэнворт Эймс якобы свел счеты с жизнью, вас в Коннектикуте не было. Вы находились в Нью-Йорке. Это первое. А второе: у них есть сильное подозрение, что вы были последней, кто видел Грэнворта Эймса живым.

– Понятно, – глухим, безжизненным голосом произносит Генриетта.

– У ребят из окружной прокуратуры в голове бродят очень странные мысли. Но вы же знаете эту публику. Что окружная прокуратура, что полиция. Им главное – повесить дело на кого-нибудь. И им это нравится, иначе они бы работали по-другому. Словом, кто-то намекнул им, что Грэнворт Эймс не совершал самоубийства. Его убили.

Генриетта резко стряхивает пепел.

– Для меня, мистер Фрейм, это звучит как нелепая шутка, если не сказать злая. Ночной сторож пристани Коттонс-Уорф подтвердил, что видел, как машина Грэнворта выехала на причал, ударилась о сваю и свалилась в реку. Как еще это может называться, если не самоубийство?

– Да. Ваши рассуждения разумны, но я вам еще не все рассказал. Человек из канцелярии окружного прокурора сообщил, что они получили сведения о вашей попытке обналичить в местном банке фальшивую именную долларовую облигацию. Об этом сразу докладывают федеральному правительству. Федералы направили своего агента. Тот встречается с ночным сторожем, дежурившим на Коттонс-Уорф, и вскоре узнаёт правду о случившемся. Так вот, первоначальные слова сторожа о том, что он видел, не совпадают с его показаниями, которые он дал агенту. Машина Грэнворта Эймса медленно выехала на причал и где-то на полпути от края вдруг остановилась. Потом правая дверца открывается, и из кабины кто-то выскакивает. Лица сторож не видел, но по фигуре понял, что это женщина. Она развернулась, снова сунулась в кабину, что-то там сделала и захлопнула дверцу снаружи. После этого машина пришла в движение, набрала скорость, ударилась о сваю и отскочила прямо в воду.

– Понятно, – повторяет Генриетта. – Тогда почему же сторож не рассказал правду еще на коронерском следствии?

Я улыбаюсь и отвечаю:

– А у него на то была причина. Очень серьезная. Он помалкивал насчет этих «мелочей», потому что некто по имени Лэнгдон Бёрделл, секретарь вашего мужа, дал сторожу тысячу долларов и велел забыть все, кроме того, о чем сторож добросовестно заявил на коронерском следствии. То есть он видел, как машина съехала на причал, ударилась о сваю и свалилась.

Генриетта смотрит на меня так, словно в нее попала молния.

– Сдается мне, этот Бёрделл весьма дружески к вам настроен. Когда федералы первоначально допрашивали его, он утверждал, что вас тем вечером в Нью-Йорке не было, а находились вы в штате Коннектикут. Получается, он не только солгал федералам, но еще и подсуетился, щедро подкупил сторожа и велел парню молчать о той женщине. И какую же картину мы имеем на данный момент? – задаю риторический вопрос я. – Не исключено, что Грэнворт Эймс ехал к причалу уже мертвым, а машину вела женщина. Как вам такой расклад?

Генриетта молчит. Проходит минута. Вижу, как она облизывает губы. Держится она прекрасно, но чувствую, что напугана. Однако вскоре к ней возвращается самообладание.

– Если бы Грэнворта убили, это обнаружилось бы при вскрытии, – говорит она.

– Возможно, да. А может, и нет, – отвечаю я. – Но человек из окружной прокуратуры рассказал мне, что при падении Грэнворт серьезно покалечился. Когда машина достигла дна, он сильно ударился о ветровое стекло. Голова была изуродована. Однако нанести увечья ему могли и раньше и в таком состоянии привезти на причал.

– Я ровным счетом ничего не понимаю, – признаётся Генриетта. – С какой стати Лэнгдону Бёрделлу подкупать сторожа и заставлять того врать? Зачем ему это надо?

– Понятия не имею. Но окружная прокуратура в состоянии это выяснить. У них есть способы сделать человека разговорчивым. Правда, не слишком приятные.

Спрашиваю Генриетту, не желает ли она еще чашку кофе. Она соглашается. Пока ждет, я украдкой наблюдаю за ней и вижу, как напряженно она думает. Неудивительно, ведь я дал ей очень богатую пищу для размышлений.

Когда приносят кофе, Генриетта начинает жадно пить, словно радуясь хоть какому-то занятию. Потом ставит чашку на стол и смотрит на меня:

– Мистер Фрейм, я не могу понять лишь одного: зачем вы мне все это рассказали? У вас что-то на уме? Каких действий вы ждете от меня?

– Поверьте, Генриетта, у меня на уме ровным счетом ничего. А вот у парней из нью-йоркской окружной прокуратуры кое-что имеется. Я даже могу сказать – что. Пока не появилась история с фальшивой облигацией, никого абсолютно не интересовало, покончил ли Грэнворт Эймс с собой или иным способом покинул этот мир. Провели коронерское следствие, собрали материалы в папочку и отправили в архив. И вдруг – нате! Именная долларовая облигация оказывается фальшивой. Это уже головная боль для федеральных властей, и потому они спешат выяснить, кто и где стряпает эти фальшивые облигации. Если они это узнают, то вряд ли будут особо беспокоиться о дознании полугодичной давности и обо всем остальном.

Когда прошлой ночью я приезжал на асьенду «Альтмира», Сейджерс – парень, который там работал, а сегодня уехал в Ариспе, – рассказал мне о вас. Я еще тогда решил встретиться и поговорить с вами. И вот почему.

Допустим чисто теоретически, вы что-то знаете об изготовлении фальшивок. Допустим, вы знаете, кто их делает. На вашем месте я бы не стал таиться и рассказал все, что вам известно. В таком случае, когда я вернусь в Нью-Йорк, мне удастся конфиденциальным образом передать сведения своему другу из окружной прокуратуры, а он сообщит их федералам. Если сведения удовлетворят их любопытство, вряд ли они станут возобновлять расследование по делу вашего мужа.

В окружной прокуратуре предполагают, что вы должны что-то знать об изготовлении фальшивых ценных бумаг. Если же вы откажетесь от разговора в неофициальной обстановке, тогда они обязательно возобновят расследование обстоятельств смерти Грэнворта Эймса. Они будут искать там зацепки, чтобы сделать вас более разговорчивой. Понимаете?

– Понимаю, – отвечает Генриетта. – Но мне нечего рассказать ни вам, ни им. Пакет долларовых облигаций, который я привезла с собой, был взят из банковской ячейки мужа, где эти облигации хранились. Однако забирала их оттуда не я. Мистер Бёрделл сообщил, что при осмотре тела мужа его адвокат нашел ключ от банковской ячейки. Адвокат открыл ее и передал облигации мне. Что же касается возобновления дела о смерти моего мужа и утверждения, будто в тот вечер я находилась в Нью-Йорке… это пусть изволят доказать.

– Конечно. Думаю, они докажут.

Генриетта и не догадывается, что все доказательства содержатся в трех ее письмах, похищенных мной и благополучно лежащих сейчас в сейфе отеля «Миранда-Хаус».

– Но в любом случае я искренне благодарю вас за предупреждение. У меня есть и другой повод для благодарности. А сейчас, с вашего позволения, я бы не прочь поехать домой.

Мы покидаем заведение, садимся в машину и едем. Я делаю вид, что не знаю, где она живет, и она рассказывает, как ехать. Высаживаю ее у двери ранчо. Интересно, каково ей будет, когда она обнаружит, что кто-то похитил те самые письма. Три коротких письма, способные наделать столько бед в жизни этой дамочки.

Генриетта желает мне спокойной ночи, выходит из машины и направляется к двери ранчо. Там оборачивается и награждает меня улыбкой.

Выдержки ей хватает. Хваткая дамочка.

Завожу мотор и отъезжаю. Я даже не знаю, куда еду, поскольку голова занята услышанным от Генриетты. Но в целом она восприняла эту историю очень спокойно.

Кое-что в словах и поведении Генриетты мой разум отказывается понимать. Зачем эта идиотская шутка о необходимости выходить замуж за Фернандеса? И потом, зачем она хранила у себя письма к Грэнворту, изобличающие ее во лжи и доказывающие, что в день его гибели она с ним виделась? Такие письма нужно было бы сжечь, едва они попали ей в руки.

Вряд ли она что-то знает об убийстве Сейджерса. Назвав его фамилию и сказав, что он отправился в Ариспе, я следил за ней, как кот за мышью. Но она и глазом не моргнула.

Сдается мне, ей вполне могло хватить выдержки ухлопать Эймса. Давайте немного порассуждаем. Допустим, написав мужу три письма, она приезжает в Нью-Йорк с намерением устроить Грэнворту скандал из-за женщины, которая вьется вокруг него. Возможно, встреча Генриетты и Грэнворта происходит в машине. До приезда сюда я виделся с Бёрделлом в Нью-Йорке, и тот мне рассказал, что Эймс отправлялся с работы на встречу с какими-то людьми и выглядел возбужденным. Не исключено, он завуалированно говорил о встрече с Генриеттой. Итак, они встречаются, и между ними вспыхивает нешуточная ссора. Возможно также, что незадолго до их встречи она выяснила, что врученные ей именные долларовые облигации – фальшивка. Как могли разворачиваться события? Грэнворт сидит на водительском сиденье. Машину он остановил в тихом месте. Генриетта неожиданно ударяет его по голове рукояткой пистолета или чем-то тяжелым, и он теряет сознание. У нее появляется идея. Она помнит, что пару лет назад муж уже пытался покончить с собой, прыгнув в Ист-Ривер. И Генриетта решается на обманный маневр. Она перетаскивает Грэнворта на пассажирское сиденье и сама садится за руль. Потом едет по боковым улочкам, пока не оказывается в районе Коттонс-Уорф, где по вечерам вообще никого. Ночного сторожа на другом конце причала она не заметила. Генриетта вылезает из машины, оставив мотор работающим, затем поворачивает руль так, чтобы машина двигалась к краю причала. Рукой нажимает педаль сцепления и переводит рычаг коробки передач на движение вперед. Машина трогается с места. Генриетта поспешно отходит и захлопывает дверцу. Этим объясняется, почему машина ударилась о деревянную сваю и отлетела в воду.

Генриетта вполне могла провернуть такой трюк, не дрогнув. То, что она хороша собой, еще ни о чем не говорит. Знавал я хорошеньких цыпочек, которые хладнокровно убивали парней и ловко выкручивались.

Я был настолько погружен в размышления, что не сразу заметил появившиеся впереди белые стены асьенды «Альтмира», залитые лунным светом. Интересно, как себя чувствует бедняга Мэлони? И отвез ли Перьера этого придурка Фернандеса домой? Похоже, что Мэлони неровно дышит к Генриетте. Помню, как он смотрел на нее этой ночью, когда я только приехал на асьенду. У него был дурковатый вид, какой бывает у любого парня, если он западает на очаровательную малышку. На его месте я бы вел себя с Генриеттой поосторожнее. Она ведь и его облапошит, если захочет. Возможно, она специально настраивает его против Фернандеса. Поди разберись, что́ у этих дамочек на уме.

Подъезжаю к парадному входу, сворачиваю вбок и медленно еду вдоль здания во двор. Меня снедает любопытство. Наверное, эти подонки уже вытащили тело Сейджерса из ледника и закопали где-нибудь в пустыне. Если да, они все обтяпали еще вчера, ранним утром.

А поскольку полной уверенности у меня нет, решаю взглянуть собственными глазами. Что-то будоражит мою интуицию. В таких случаях я всегда прислушиваюсь к ее голосу.

Оставляю машину за полуразрушенной глинобитной стеной, что тянется от конца гаража, и осматриваюсь. Света нигде нет, звуков тоже не слышно. Держась в тени, крадусь вдоль стены асьенды, пока не дохожу до окон зала – там, где они соседствуют с танцевальным пятачком. Через пару минут я уже внутри.

Там темно, но пятна лунного света позволяют ориентироваться. Прислушиваюсь, по-прежнему ничего не слышу. Тогда я прохожу за стойку бара и вновь начинаю возиться с закрытой дверью кладовой. Вхожу туда, дверь на всякий случай закрываю и оказываюсь в полной темноте. Но у меня с собой фонарик, который я принес из машины. Включаю его и иду к ледникам. Заглядываю в оба. Мешок с телом Сейджерса исчез. Ничего удивительного; тот кто это сделал, понимал, что нужно избавиться от покойника еще до открытия заведения.

На полке в углу вижу бутылки. Подхожу туда. Одна из них с текилой, початая. Присаживаюсь на ящик и пью прямо из горлышка. Пойло крепкое, но уж лучше такое, чем вообще ничего.

Сижу я с бутылкой в руке, свечу фонариком по сторонам и пытаюсь понять: что толкнуло меня отправиться проверять, убрали ли тело Сейджерса. Можно и так догадаться, что не в их интересах оставлять труп в заведении. Пока я об этом думаю, луч выхватывает из темноты мусорное ведро. Из-под крышки торчит какая-то бумажка, напоминающая лист письма. Подхожу, снимаю крышку и рассматриваю. Мусор как мусор. Тогда я ногой опрокидываю ведро.

И вдруг на глаза попадается нечто похожее на фотографию, разорванную пополам. Достаю обе половинки и складываю вместе. Снимок не на фотобумаге, а вырезан из газеты. Внизу вижу надпись, но неразборчивую, поскольку там находится место сгиба.

Несу половинки снимка к ящику и рассматриваю под лучом фонарика. Такое ощущение, что этого парня я где-то видел. Потом меня охватывает оторопь, поскольку я смотрю на собственную физиономию. Расправляю нижний край и читаю надпись: «Портрет федерала. Эксклюзивное фото Лемьюэла Г. Коушена, агента ФБР, задержавшего похитителя и убийцу Йелца».

Вспоминаю. Этот снимок был помещен в «Чикаго таймс» пару лет назад, после завершения дела Йелца. Помню, как я тогда возмущался. О чем они думали, помещая снимок в газете? Теперь любой преступник будет знать меня в лицо.

Сбоку от снимка, на белых полях, сделана приписка карандашом. Карандаш стерся, но прочесть можно: «Это он».

Вот оно что! До меня начинает доходить. Кто-то послал сюда вырезку с моим снимком, снабдив пояснительной надписью: «Это он». Здешних хмырей предупредили, как выглядит тот, кто к ним пожалует. Наверное, кто-то в Нью-Йорке, зная, что меня подключили к этому делу, заранее предостерег своих дружков. Дескать, знайте, какая шишка вскоре нанесет вам визит.

Теперь понятно, почему они убили Сейджерса! Понимание ударяет меня, словно пуля. Едва я переступил порог асьенды «Альтмира», здесь уже знали, кто я. Они догадались, что мы с Сейджерсом разыграли ссору и что мы работаем в одном ведомстве. И когда он, следуя моей легенде, сообщил им про отъезд в Ариспе, его убили.

А если они убили Сейджерса, им ничего не стоит убить и меня. Осталось лишь дождаться удобного случая.

Снова прикладываюсь к текиле и сосредоточиваюсь. Кто же это раздобыл старую газету, вырезал снимок и послал сюда, чтобы здешние молодцы знали? Не тот ли умница, что послал мне в Нью-Йорке анонимное письмо и любезно сообщил, где искать письма Генриетты? Держу пари, это один и тот же тип.

Парню известно о письмах. Ему надо, чтобы я отправился за ними. Он догадывается, что с его подачи мне придет в голову мысль: а не Генриетта ли ухлопала Грэнворта Эймса? Парень этот чертовски услужлив и отправляет здешним ребятишкам фото с моей физиономией, дабы они знали, как я выгляжу.

Но каков общий замысел, стоящий за этими разрозненными действиями? Заманить меня сюда, где со мной легче расправиться? Гораздо легче, чем в других местах.

Встаю с ящика. Дело о фальшивых облигациях становится волнующим и интересным. Оно настолько меня захватывает, что того и гляди я почувствую себя изготовителем фальшивок.

Однако на задворках сознания продолжает крутиться мысль, не дававшая мне покоя. Это ведь милая пташка – бывший секретарь Эймса Бёрделл послал мне анонимное письмо. С каким расчетом? Я приеду сюда, познакомлюсь с Генриеттой и, быть может, поверну дело так, что дамочке предъявят обвинение в убийстве собственного мужа. Если я прав, зачем Бёрделлу это нужно? Считает ли он, что тем самым помогает правосудию, есть ли у него основания желать ареста Генриетты?

Снова делаю глоток текилы и возвращаю половинки снимка в мусорное ведро. Сколько мерзавцев из преступного мира хотели бы видеть в таком же ведре и меня! Больше мне на асьенде делать нечего. Выбираюсь наружу, сажусь в машину и еду в Палм-Спрингс. Самое время вплотную заняться этим делом. Если его не начнет разворачивать кто-то другой, я сделаю это сам.

В отеле меня ждет телеграмма – шифрованный ответ на мой запрос в Нью-Йоркское отделение нашего Бюро. Если помните, я интересовался сотрудниками Эймса и его прислугой. Расшифровываю телеграмму и читаю:

СПИСОК ИНТЕРЕСУЮЩИХ ВАС ЛИЦ ТЧК

ЛЭНГДОН БЁРДЕЛЛ РАБОТАЛ СЕКРЕТАРЕМ ЭЙМСА ТЕЧЕНИЕ СЕМИ ЛЕТ ЗПТ СЕЙЧАС ВЕДЕТ ДЕЛА НЬЮ-ЙОРКЕ СВОИМ ИМЕНЕМ ТЧК

ЭНРИКО ПАЛАНЦА ДВОРЕЦКИЙ АПАРТАМЕНТАХ ПРОРАБОТАЛ ЧЕТЫРЕ ГОДА ЗПТ МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ НЕИЗВЕСТНО ТЧК

МАРИ ТЕРЕЗА ДЮБИНЭ ГОРНИЧНАЯ МИССИС ГЕНРИЕТТЫ ЭЙМС ЗПТ РАБОТАЕТ ГОРНИЧНОЙ ЖЕНЫ ДЖОНА ВАЙЕФОРДА НЬЮ-ЙОРКЕ ТЧК ХУАН ТЕРМИЛЬО ШОФЕР ЭЙМСА ТЕЧЕНИЕ ТРЕХ ЛЕТ ЗПТ

МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ НЕИЗВЕСТНО ТЧК

ФОТОГРАФИИ ПАЛАНЦЫ ЗПТ ДЮБИНЭ И ТЕРМИЛЬО ВЫШЛЕМ ТЕЧЕНИЕ ДВУХ ДНЕЙ ТЧК

Теперь я знаю имена и фамилии тех, кто когда-то работал у Эймса, но они мне ничего не говорят. Вряд ли и их фотографии скажут больше.

Закуриваю сигарету и начинаю раздумывать. Прихожу к выводу, что дальше болтаться здесь бессмысленно. Сделает ли Генриетта выбор в пользу Мэлони или Фернандеса – мне от этого ни жарко ни холодно.

Еще одна причина моего отъезда – желание побеседовать с хитрецом Бёрделлом. Чувствую, если на него надавить, он расскажет мне кое-что интересное и важное. А потом я вернусь сюда и буду действовать уже решительно и осмысленно.

На задворках сознания вертится и другая мысль: Генриетта что-то утаивает и норовит меня обмануть. Пусть личико у этой дамочки смазливое, но, как я уже говорил, красивые лица еще ничего не доказывают.

Вспоминаю цыпочку из городка Ногалес, что на самой границе штата Аризона и Мексики. Ну такая прелесть – глаз не оторвать. Лицо как у святой, да и голос такой же. Мексиканка по происхождению, она решила повысить свой культурный уровень и овладеть английским языком. А в качестве учебника она выбрала сочинение под названием «История гражданской войны», которую каждый вечер читала мужу вслух. Он был старше ее и не отличался крепким здоровьем. Одной рукой эта дамочка держала книгу, а другой… подмешивала мышьяк в кофе мужа.

И в какой-то момент организм бедняги не выдержал. Муж испустил громкий вопль и помер. Полицейский заподозрил вдову в преднамеренном убийстве и прищучил ее, хотя она утверждала, что муж слишком эмоционально воспринимал историческое сочинение и это губительно сказалось на его желудке.

Настает день суда. У дамочки очень изворотливый адвокат, знающий ответы на все вопросы. Он советует ей закрыть лицо вуалью и плакать на протяжении всего заседания. Ей везет. Присяжные расходятся во мнениях и назначают новое заседание. Дамочка нанимает другого адвоката. Он не ахти как разбирается в законодательстве, зато великолепно знает человеческую психологию. Он советует подзащитной надеть черное облегающее платье с кружевами и шелковые чулки телесного цвета. В таком виде она предстает перед коллегией присяжных, состоящей из престарелых джентльменов, которым перевалило за семьдесят. Едва взглянув на дамочку, присяжные, даже не удалившись на совещание, объявляют ее невиновной, ибо такое ангельское создание никак не могло отравить мужа.

Судья, а он того же возраста, окинув дамочку взглядом, заявляет о своем согласии с вердиктом присяжных. После суда он устраивает ее на работу в местную химчистку, а то, что он шастал туда каждую неделю, принося свои вещи, никого не касается.

Эта история показывает, что с дамочками нужно держать ухо востро, особенно с привлекательными. И чем больше в дамочке сексуальной привлекательности, тем больше бед она способна сотворить.

А у Генриетты такой привлекательности с избытком. Говорю вам, природа одарила ее всем, о чем женщина только может мечтать. Когда я смотрел, как она пьет кофе, мне вспоминалась та дамочка из Ногалеса.

Знаете, я бы не отказался быть мужем такой дамочки. Я просто не стал бы пить приготовленный ею кофе, только и всего.