В какой-то момент ей показалось, что они вообще никогда никуда не уедут, так она устала от бесконечно зудящих со всех сторон предостережений бабушки, от трагично сдвинутых бровей мамы, которая с того момента, как узнала о предстоящей поездке, делала лицо, будто Марину с Алешей забирают на чужбину на каторгу. Марине казалось, они не улетят, потому что в последний момент что-то пойдет не так, кто-то заболеет, они опоздают на самолет, перепутают время вылета или аэропорт. Она не могла найти себе места всю дорогу в поезде до Москвы, сто раз перебирала содержимое сумки и косметички, доставала папку с ксерокопиями всех документов, включая свидетельство о собственности на квартиру, которые на всякий случай посоветовала сделать мама, снова убирала все в сумку, опять проверяла время вылета и терминал аэропорта, пересматривала содержимое дорожной аптечки размером со средний рюкзак, открывала книжку, но читать не получалось – она застревала на одной и той же странице, а потом снова начинала все перепроверять. Потом Марина вдруг решила, что их не пропустят на границе, задержат на паспортном контроле, и в голове у нее разом всплыли сразу все фильмы про контрабандистов и перебежчиков с особенно яркими сценами задержания. Так она накрутила себя до того, что в очереди на границе ее начал бить озноб, она была готова расплакаться, задыхалась, пошла пятнами и так истово озиралась по сторонам, что Алеша прошипел:

– Что случилось?

– Я что-то забыла.

– Мы сто раз все проверили, Марина. Перестань трясти паспортом и сама, пожалуйста, не трясись, люди подумают, у тебя психоз.

– Вдруг нас задержат? – выдавила она трагическим шепотом.

– С чего бы им нас задерживать?

– Не знаю, аннулируют визу, скажут, что ты, например, невыездной! Вдруг у тебя был доступ к государственной тайне?

– Это когда же у меня был доступ к государственной тайне? И к какой именно? По-твоему, когда я работал на молкомбинате? Милая, я не думаю, что кого-то настолько сильно интересует простокваша. Там главная тайна была в том, как ее вообще умудрялись продавать.

– Тогда, может, в армии?

– Что в армии? Я там был сто лет назад.

– Ты проверял? А надо было зайти, не знаю, на сайт военкомата или МВД, например. Вдруг у тебя тогда был доступ? А правила поменялись, и ты теперь невыездной. Что там была за воинская часть?

– Там у меня был доступ в основном к метлам и лопатам. Хватит себя накручивать и дергаться, люди уже смотрят. Мы сейчас пройдем контроль, сядем в кафе, я тебе закажу коньяку. У нас же отпуск, Марина! Отпуск! Ну, улыбнись, пожалуйста.

– А если у нас какие-нибудь неоплаченные штрафы?

– Какие штрафы? За что, например?

– За превышение скорости, за парковку, за… вдруг мы за квартиру заплатили не вовремя, а у них покажет? Я вот слышала, у них тут показывает как-то через Госуслуги, и сразу все видно, у кого какие задолженности, и за них могут не выпустить. Интересно, а за них правда могут не выпустить? Дай мне телефон, я позвоню маме.

– Какой маме? При чем тут твоя мама? Мама прямо образчик бывалой путешественницы, ни разу за границей не была.

– Зато она все читает и смотрит все новости, дай телефон.

– Вон на кабинке наклейка, видишь, телефон перечеркнут, тут нельзя звонить. Успокойся, пожалуйста. Может, тебе валерьянки надо было выпить?

– Я выпила. Что ты думаешь, я не выпила? Выпила. И пустырник, и новопассит еще.

– Любой бы человек на твоем месте сейчас просто радовался. Прыгал до потолка. Мы в отпуск летим, Марина! Вдвоем! Без детей и вечных советчиков.

– И что надо говорить?

– Кому? Мне? «Спасибо тебе, мой любимый, что придумал такое замечательное путешествие!»

– Да не тебе! Если сейчас спросит пограничник? Цель поездки какая у нас?

– Частная.

– Не деловая?

– Не деловая. Мы едем в отпуск.

– Точно частная? Ты же будешь там по делам с людьми встречаться, может, надо про это сказать? А то вдруг потом узнают и… Ой, лампочка загорелась, иди первый! И меня там подожди!

– Пойдем вместе. Да пойдем же, Марина, ну что ты как парализованная. Сейчас скажу, что везу малахольную жену на лечение.

Пока они стояли у окошка на границе, она смотрела на людей вокруг и вдруг удивилась, сколько тут молодых, совсем детей, но они вели себя так спокойно и уверенно, как будто были намного взрослее нее самой, маленькой сорокалетней девочки, у которой, похоже, никогда не было юности, да и взрослой она себе не казалась. Как будто, вывалившись в этот брак прямиком из детства, они с Алешей попали в какую-то созависимость и сразу стали друг другу родителями, с вечными замечаниями и умными советами, спаянными сообщающимися сосудами и всезнающими старичками. Она знала, что давно уже взрослая, но сейчас ей все равно ужасно хотелось позвонить маме. А еще где-то в затылке вдруг засвербела крошечная мысль: когда же и куда все-таки подевалась ее собственная молодость. Не могла же она ее совсем не запомнить и даже не заметить, как эта самая молодость стремительно пронеслась мимо?

Когда они наконец добрались до кафе, Марина с трудом дышала и почти ничего не видела от слез. В зоне досмотра ее сначала попросили разуться, а потом достать из сумочки ручку в металлическом футляре, которая подозрительно выглядела при просвечивании, и вот это стало последней каплей – Марина начала возмущаться, объяснять, что она педагог, что это ее рабочий инструмент, она ставит оценки в журнал, и ручка должна быть именно такая, и ее подарили ей на юбилей школы, потому что она уважаемый заслуженный преподаватель и не потерпит такого унижения и обиды. В тот момент, когда она начала грозить пальцем и почти дошла до обвинений сотрудников таможенной службы в произволе, Алеша сгреб ее в охапку вместе с вещами и вытащил в нейтральную зону.

Наверное, то же самое чувствуют все чересчур правильные праведники, оказавшись в раю, до последнего сомневавшиеся, достойны ли они этого рая и даже вступавшие по этому поводу в споры с архангелами. Наверное, они тоже зажмуривают глаза и боятся глотнуть воздуха, но потом все-таки заставляют себя это сделать и задыхаются от восторга – ведь когда испытания остаются позади, все вдруг оказывается намного ярче, чем в обычной земной жизни: и воздух намного слаще, и запах настоящего рая, и вокруг есть все, чего можно только пожелать: одним словом, зона дьюти-фри.

Но Марина проковыляла по райским кущам, не глядя на витрины, – она почти ничего не видела, в ушах у нее посвистывало, перед глазами было темно, только время от времени вспыхивали красные пятна. До вылета оставалось еще больше двух часов, они, разумеется, приехали слишком рано. Алеша усадил ее за столик в кафе, у огромного панорамного окна, громко выдохнул, сам плюхнулся на диванчик и уставился в меню.

– Я позвоню маме, – прошелестела Марина.

– Конечно, – максимально спокойно ответил ее муж, хотя напряжением в его голосе можно было уже запитывать небольшую подстанцию. – Будьте добры, нам, пожалуйста, кофе и по пятьдесят граммов коньяка, – попросил он девушку в форменной футболке.

– Чай, – почти всхлипнула Марина и тут же сказала в телефон: – Мама!

– Что случилось? – мгновенно откликнулась родительница. На заднем плане явно суфлировала бабушка. – Что-то произошло? Вас сняли с рейса? Я так и знала!

– Все хорошо, – выдохнула Марина. Она рассчитывала на мамину поддержку, а никак не на то, что ей самой придется всех успокаивать. – Мы уже прошли контроль, и паспорта у нас проверили, да, мама, и визы в порядке. Мы в кафе. Сидим. С Алешей, да, его тоже пропустили. Нет, еду мы не заказывали. – Она выразительно помахала головой в ответ сначала на возмущенный, а потом вопросительный взгляд мужа. – Да, я помню, на вокзалах и в аэропортах нельзя ничего есть, потому что можно отравиться. Да, я помню, бабушка рассказывала, как Зинаида Ефимовна чуть не умерла, когда летала к внукам. А, все-таки умерла… Как жаль.

Алеша закатил глаза, она отвернулась от него к окну и прикрыла телефон рукой.

– Мама, все хорошо, честное слово. Да. Нет. Пожалуйста. И скажи бабушке, что мы не будем тут ничего есть.

– Только пить, – сказал Алеша и подвинул к ней коньяк. Марина, не глядя, проглотила его одним глотком, даже не поморщившись.

– Что ты сказала? Какие таблетки? Бабушка дала мне с собой таблетки? Когда? Зачем? Мы же купили с собой в дорогу все лекарства. Она ничего мне не говорила. Куда ты мне их положила? – Она опять прикрыла телефон рукой. – Алеша, посмотри у меня в плаще в кармане, там какие-то таблетки в салфетке. Мама, почему ты положила мне таблетки и ничего не сказала?

Алеша в это время извлек у нее из кармана плаща бумажную салфетку, в которую было завернуто несколько белых таблеток, и сделал большие глаза.

– Мама, ты понимаешь, что нас могли задержать на таможне? – опять чуть не всхлипнула Марина. – Как бы я, по-твоему, объяснялась? Откуда я вообще могла знать, кто мне это подкинул, что это за таблетки и что в них за вещество! – она помолчала, выслушивая длинную тираду. – Я понимаю, что тетя Лена плохого не посоветует, но все равно. Юра боится летать? Что за Юра? Но я же не боюсь летать, мне это зачем, скажи на милость? Все равно выпить? Да, я нервничаю, мамочка, да, ты права, давление может подскочить. Нет, я не пойду в медпункт. Что ты сказала? Половинку? Ну ладно, хорошо, как скажешь. Да, я знаю, ты обо мне заботишься, ты хотела как лучше. – Она покосилась на Алешу, который уже давно пилил тыльной стороной ладони шею. – Спасибо, да, я очень это ценю. Я выпью, конечно, да. И сразу позвоню, как только мы прилетим. Да. Поцелуй папу и бабушку. Да, с Катей мы на связи. Пока, мамочка! Пока.

Она нажала на «отбой», сунула телефон Алеше и залпом выпила вторую порцию коньяка.

– Я даже ничего не буду спрашивать, – сказал ее муж, оценив взглядом пустой стакан, и сунул ей в руку салфетку с таблетками из кармана. – Забери свою контрабанду, и чтобы я ее не видел. Это же надо было додуматься! Чего она еще насовала нам в багаж, а?

– Мама сказала, чтобы я выпила…

– Марина, как можно так поступать, ты не спросила у своей мамы? Они с бабушкой в уме? Как можно совать в карманы людям, которые летят в другую страну, неизвестные таблетки?

– Ну это же просто успокоительное. Фу, дай мне мой чай.

– Чай? Сейчас закажу, подожди. Выпей воды пока. Или вот, кофе. Сама обвиняла меня бог знает в чем! Что я невыездной, что у меня доступ к секретному рецепту простокваши! А у самой в это время в кармане неопознанные таблетки.

– Ну я же сама про них не знала. Так что с ними делать, Алеша? Мне их пить или не надо? Мама сказала…

– Ты меня спрашиваешь? Я бы выбросил. Немедленно. Откуда нам знать, что это.

– Но мама же сказала. Это очень хорошее успокоительное, бабушке дала тетя Лена. Она плохого не посоветует. Это же тетя Лена. Мягкое седативное, чтобы легче долететь.

– Делай что хочешь, я пойду куплю Оле сувенир какой-нибудь. И журнал в дорогу. И прогуляюсь тут, может, тоже успокоюсь. Не успели уехать, уже приключения. Хорошо, что их не нашли, эти ваши таблетки.

– Так мне выпить или нет?

– Раз мама сказала, выпей. Зачем спрашиваешь, все равно ведь сделаешь, как мама твоя сказала.

– Половинку?

– Да чего уже там половинку, давай целую. Гулять так гулять. Может, хоть угомонишься.

Марине показалось, что она летит на мягком облаке, которое гнал куда-то теплый ветер, а кругом тоже были облака, много-много облаков, как будто кто-то разбросал гигантскую вату. «Самолет», – вспомнила Марина и тут вдруг провалилась в дыру между облаками, в животе защекотало, и она засмеялась, а кто-то как будто очень издалека позвал ее: «Марина! Марина!» Но она решила не отвечать. Лицу стало холодно. Новый год, подумала она, поэтому и вата, из нее, наверное, делают гирлянды. И она снова закрыла глаза. Потом ей показалось, что она отважная путешественница, как дети капитана Гранта, она должна была преодолеть препятствия и вела за уздцы лошадь, тащила ее за собой и покрикивала, чтобы та шла смирно, но самой Марине почему-то сложнее всего было устоять на месте, она торопилась, ей нужно было все время куда-то идти. Наверное, из-за этой лошади – может, ее надо было доставить хозяину. Или это была ее собственная лошадь? А потом Марина вдруг поехала. «Ага, – поняла она, – наверное, лошадь запрягли, и теперь она меня везет, а вокруг все мелькает, все так быстро мелькает…» Туман постепенно стал рассеиваться, и она разглядела поля, и деревья, и кусты, а за ними опять были поля – огромные, очень ухоженные, как будто кто-то причесал их большой расческой. Надо же, расческа как у дедушки, подумала Марина и опять улыбнулась. Она смотрела в окно. Да, точно, это была никакая не карета и не телега с лошадью. Это было окно в междугороднем автобусе, а за ним мелькали поля, поля, и лесок на пригорке, а потом опять поля, а на них скатанное в огромные круглые скирды сено. «Я еду на каникулы, – наконец-то поняла Марина. – И меня опять укачало, поэтому все такое размытое. Меня же вечно укачивает, вот почему мне так нехорошо и голова кружится». Она даже тихонько застонала, за окном мелькнули дорожные указатели, но так быстро, что она не успела ничего разобрать. «На каникулы, значит, к бабушкиной сестре, – сообразила она. – Точно, мы едем на юг, и солома эта тут всегда, и поля такие знакомые. Как хорошо, каникулы». Мимо проплыл огромный билборд, но она снова не смогла разобрать ни слова, как будто все буквы стали какими-то незнакомыми, иностранными. «Господи, как же меня укачало, – подумала она, – даже прочесть ничего не могу. А что там было написано обычно на тех дорожных щитах по дороге к бабушкиной сестре, бабе Любе? Точно, Краснодарский край. Там было что-то про Краснодарский край… Как же там было?» Она попробовала пошевелить губами и что-то сказать, но губы пересохли и были шершавыми, а язык как будто раздуло. Марина с усилием причмокнула, а потом собралась и тихо произнесла:

– Если есть на свете рай, это Краснодарский край.

– Слава тебе господи! – вдруг раздалось совсем рядом ужасно громко, так, что она быстро закрыла руками уши.

– Мы едем к бабе Любе? – спросила она, не глядя на человека с громким голосом. Скорее всего, это был водитель автобуса, но вдруг он был в курсе.

– Здрасьте! Очнулась! Наконец-то отпустило! Я уже собрался везти тебя в госпиталь, Марина! Промывать и прокапывать! Это же настоящее наркотическое отравление! У тебя были галлюцинации.

– Вы кто? – спросила Марина и повернула голову.

– Я твой муж, Марина! – сказал Алеша, и у нее сразу резко заломило в висках.

– Алеша, – вспомнила она. – Нам надо на посадку.

– На какую посадку? Мы уже давно прилетели и высадились, мы уже едем в машине, Марина. Мы успели проехать Бельгию и едем сейчас по Франции. А ты все это время или спала, или бредила. Ты хоть что-нибудь помнишь после того, как выглушила мой коньяк и шлифанула бабушкиными таблетками?

Она повернула голову и поняла, что они и в самом деле едут в машине. И это был не Краснодарский край. Точно, она вспомнила! Они поехали во Францию смотреть виноградники. Вот только она совсем ничего не помнила про перелет – ни как садилась в самолет, ни как из него выходила.

– Мы прилетели? – непонятно зачем переспросила она.

– Прилетели, – подтвердил Алеша.

– И прошли паспортный контроль?

– Еще как, – ухмыльнулся он. – Такого они тут давно не видели, это точно. Ты закатила им целую речь, прямо начиная с «май нэйм из Марина» и далее по списку со всеми подробностями – и про год и место рождения, и про педагогический стаж, и про то, что у тебя есть дочь, и про любимый фильм, и про то, что Волга впадает в Каспийское море. Исполнила на «отлично». По-моему, даже размер обуви упомянула.

– Я готовилась… – тихо сказала она. Было ужасно неловко и хотелось провалиться.

– Это все заметили.

– Видимо, я так старалась, что…

– Что перестаралась. Вот оно все из тебя и полезло. Про какой-то кружок начала говорить.

– Про книжный клуб? Или про танцевальный в детстве? Ты серьезно?

– Абсолютно. Пришлось быстро им все объяснять и тащить тебя к выходу, пока ты ничего не станцевала.

– А что ты им объяснил? И на каком языке?

– Да просто сказал, что мы тут на ту викс и собираемся визит ауэр фрэндс.

– Господи, Алеша, какой позор! Ни грамматики, ни согласований…

– Знаешь, я хотя бы не пел «Марсельезу».

– Я пела «Марсельезу»?

– На двух языках. Очень впечатляюще.

– У меня абсолютный слух, я же ходила в музыкальную школу…

– Молодец, все это оценили. Ты хоть помнишь, что я тебя знакомил с Павлом?

– Нет. – Ей было жутко стыдно, но никакого Павла она не помнила.

– Оно и лучше, – вздохнул Алеша. – Павел – сотрудник Данилы Дмитриевича, он нас встретил и помог с арендой машины, там очень быстро все оформили, отличный сервис. Но если бы не он, не знаю, как бы я справился. Тебя же невозможно было никуда усадить, ты все время куда-то рвалась и говорила «тпр-р-р» на чемодан, как будто у тебя при себе лошадь.

– Какой ужас. – Марина закрыла лицо руками. – Какой кошмар и позор! Что он обо мне теперь подумает, этот Павел?

– Я ему объяснил.

– Что ты объяснил?

– Что ты выпила бабушкино успокоительное! – чуть было не заорал он. – Что это вообще были за таблетки?

– Мама сказала, у них очень мягкое действие. Их посоветовала тетя Лена, их выписали Юре.

– Юра – это кто, собака? Его хотели усыпить?

– Юра – это ее муж, он боится летать.

– А ты тут при чем?

– Мама сказала, нужно выпить. Ты сам слышал. Чтобы долететь без нервов. И ты же сам сказал – пей целую!

– Откуда я мог знать, что у них такой эффект. Да ты еще и мой коньяк хлопнула! Долетели без нервов, называется…

– А куда мы сейчас едем? – Марина попыталась вывести разговор из точки кипения, пока она не стала точкой невозврата.

Ей было стыдно, голова кружилась, и хотелось немедленно провалиться сквозь землю и оказаться не тут, а в Краснодарском крае, например. Да хоть на краю земли. А еще ей было неприятно, что Алеша ее отчитывает. Обычно роль «старшего родителя» у них в семье исполняла именно она, и это было тоже вполне традиционно: у ее родителей разделение ролей было точно таким же: мама всегда была как будто чуть-чуть обижена на папу, а тот всегда как будто чуть-чуть виноват, хотя истинной причины этой несуществующей, но явно витающей в воздухе обиды никто не знал. Мама всегда оставалась чуточку недовольна подарками, которые дарил папа, ей всегда чуточку не нравились места в театре, если он покупал билеты, в отпуске, если они ездили вместе, тоже всегда находилась подпортившая все «чуточка». Вообще неотъемлемой частью маминой жизни была непременная «ложечка дегтя», не позволяющая ничему и никому вокруг нее быть идеальным. Была ли мама счастлива, спрашивала себя Марина, и ей казалось, что да, но только откуда между маминых бровей возникла эта вечно недовольная морщинка – индикатор того, что все могло бы быть немного лучше, – этого Марина не знала. Если у папиной виноватости и несовершенства находилось подтверждение, у мамы расправлялись крылья, и она как в омут с головой бросалась в самодеятельную драму, исполняемую каждый раз с невероятной эмоциональной отдачей. Как-то раз ничего не предвещавшим уютным осенним вечером за просмотром старых альбомов с фотографиями мама поведала Марине, которая уже достигла возраста допуска к некоторым женским тайнам, о том, что у папы в школе был роман с маминой подругой, тетей Женей, в то время как мама уже была влюблена в папу, но благородные узы дружбы не давали ей никаких шансов воссоединиться с возлюбленным. Маринин папа отправился на два года в армию, а мамина подруга Женя, как и полагается, принялась его ждать, но что-то пошло не так – в ее томительное ожидание ворвался студент-практикант, прибывший на молкомбинат из Ленинграда, и не прошло и пары месяцев, как тетя Женя отправилась в загс в длинной фате и с букетом гладиолусов, порыдав для порядка накануне на плече у Марининой мамы и возложив на нее почетную миссию сообщить о своем преждевременном бракосочетании несостоявшемуся жениху Виталию. Дальше семейная легенда складывалась точь-в-точь как в лучших сериалах – узнав о коварстве невесты, брошенный Виталий вовсе не стал горевать, метаться в страданиях, вызывать на дуэль обидчика и предпринимать попытку поджечь загс. Напротив, он так обрадовался, что тут же выхватил гитару и исполнил для Марининой мамы песню собственного сочинения о том, что на самом деле давно уже был в нее влюблен. Концовка романтической истории сильно смахивала на низкобюджетный мюзикл. Бабушка частенько намекала на то, что причиной папиного резкого разворота в сторону другой невесты была вовсе не тайная любовь, а элементарная лень, но Марина, конечно же, не сомневалась ни в одном папином слове. Тем более что та самая песня существовала на самом деле, была абсолютно кошмарной и лишенной всякой логики и рифмы – папа регулярно исполнял ее на праздниках после нескольких рюмок бабушкиных наливок. Они с мамой поженились, как только он вернулся из армии, потом родилась Марина, и все шло ровно и гладко, но стоило им, однако, случайно встретить в магазине или просто на улице ту самую тетю Женю, как на мирный родительский дом обрушивался ураган, хлопали двери и кипели настоящие мексиканские страсти. Марина знала весь сценарий заранее, но все равно каждый раз немного переживала за стойкость родительского брака и дверных косяков. Прямо с порога мама фыркала и швыряла в разные стороны босоножки, а потом уходила в комнату, громко хлопнув дверью. Папе было положено несколько часов бродить по коридору, время от времени постукивать в дверь и повторять «Танечка, Танюша». Едва он пытался открыть дверь, в коридор высовывалось заплаканное мамино лицо, она шипела что-то злобное, и дверь снова захлопывалась. К вечеру мамино добровольное заточение непременно заканчивалось, но она все равно ходила по дому как бесшумное привидение, говорила в нос и почти всегда отказывалась от ужина. Этот ритуал был неизменным, сколько Мариночка себя помнила. Правда, в последние годы мама могла выйти пораньше, если по телевизору был интересный фильм, но послабления касались только ее одной. Как-то раз папа буквально минут на двадцать уклонился от шатания под дверью, потому что показывали футбол и недавно оживший дед заманил его свежим пивом и сушеной рыбой, и был дополнительно наказан двухдневным маминым молчанием и традиционным комментарием «Зять – не хрен взять» со стороны тестя.

– Мы едем в Женас, или в Жена, – смешное название, не знаю, как правильно произносится, – бодро отозвался Алеша. Ему, похоже, тоже не хотелось продолжать дискуссию об успокоительных, хоть он и посматривал на Марину время от времени тревожным оценивающим взглядом. – Это не язык, а тихий ужас. Двадцать пять букв, а произносится «фу» или «бу». В навигатор по буковке забивал. Хорошо, что навигаторы везде работают. Но ехать далеко, конечно, я уже подустал порядком, хотя теперь у меня одной заботой меньше, – он хмыкнул. – Устроила ты, конечно… Я, честное слово, испугался.

– Как-то тут всё… – Марина посмотрела в окно и пожала плечами.

– Как?

– Ну, не знаю, я по-другому себе представляла.

– Разумеется, ты себе это представляла не в таблеточном дурмане.

– Я думала, тут будет… красиво, французский шик, наполеоновский размах – Марина была не намерена возвращаться к теме временного помутнения своего сознания.

– Шик и размах нужно смотреть в городах, а мы с тобой едем в самую что ни на есть глубинку, – Алеше не надо было объяснять дважды: тема закрыта – значит, тема закрыта навсегда или, по крайней мере, до тех пор, пока она хотя бы чуть-чуть не потеряет свою болезненную остроту. – Но тут тоже красиво! Ты посмотри по сторонам!

– Солома, – констатировала Марина и вздохнула. Посмотрела еще и добавила: – Подсолнухи.

– Подсолнух, кстати, по-французски будет «турнесоль», – сообщил Алеша тоном профессионального гида, – то есть тот, что вращается за солнцем! Почти как по-русски. Красота!

– Откуда ты знаешь? Когда это ты занимался французским? – удивилась Марина.

– Я не занимался, но немножко поучил перед поездкой всяких полезных словечек, – пожал плечами ее муж. – Оля со мной даже отрабатывала произношение.

– Молодец твоя Оля, – выдохнула Марина и прислонилась раскалывающимся виском к прохладному стеклу. – Хотя чем ей еще заниматься, бедолаге.

Алеша, однако, как будто не расслышал ее язвительного комментария и продолжал восторженно восхищаться:

– Посмотри только, как все отлично организовано! А какая зелень вокруг! Мы же приехали в самое благодатное время, все в цвету!

Марине почему-то нестерпимо захотелось его треснуть, но она только сипло сказала:

– Что в цвету? Борщевик?

Борщевика по обочинам и в самом деле было довольно много.

– Ну почему борщевик? – насупился Алеша. – Вон, там еще что-то желтое.

– Это сурепка, – сказала Марина и опять вздохнула.

– Попей воды, – посоветовал Алеша.

– Долго нам еще до этого твоего Жената? – спросила она.

– По навигатору еще… почти три часа. Как-то странно, я рассчитывал, что будет быстрее, но, может, он нас повел в объезд, чтобы без пробок.

– А что там вообще за дом? – Марина отхлебнула воды и приложила бутылку ко лбу. Интересно, когда они успели купить воду? Господи, она совершенно ничего не помнила, как будто кто-то стер ей память тряпкой, которой протирают школьную доску, и теперь все воспоминания были как будто присыпаны белой крошкой. «Интересно, а осложнений не останется?» – заволновалась Марина, но спрашивать у Алеши и снова поднимать тему бабушкиных таблеток не стала.

– Так Катя же присылала ссылку и фотографии, я тебе показывал.

– Я не помню, – все-таки сказала она.

Ссылку и фотографии она не помнила не потому, что пробел в памяти захватил и тот период, и не потому, что сердилась на Катю за то, что пристроила их в «эйр би энд би» в какой-то глуши – просто ей вдруг впервые в жизни не захотелось решать все исключительно самой и брать все в собственные руки. Алеша так одержимо настаивал на этой поездке, что она в отместку предоставила все хлопоты с жильем и билетами ему. В глубине души у нее, конечно, взыграла наследственная «ложечка дегтя», и она была совершенно уверена, что еще не раз сможет выдохнуть и произнести свою любимую фразу «а я же говорила».

– Дом большой, очень старый, часть старинного имения, шато, шале – не знаю точно, как называется. В общем, хозяева его купили лет семь назад вместе с землей, там были совсем развалины, но они отреставрировали сначала… как бы это сказать… барскую усадьбу, то есть основной дом, а потом и бывшие подсобки, склады всякие, бывшие конюшни и сдают их туристам.

– Я что, должна жить в конюшне? – возмутилась Марина.

– Ты никому ничего не должна, – отмахнулся Алеша. – Нам сдали дом управляющего, он на той же территории. Сказали, там при желании можно разместить шесть человек. Все есть: спальни, гостиная, телевизор, стиральная машинка, холодильник – и хозяева даже оставили нам какой-то еды перекусить с дороги, очень милые люди. Катя с ними много общалась, говорит, очень хорошие.

– А сами они где?

– Сами они обычно живут в основном доме, но сейчас уехали в отпуск, так что вся территория в нашем распоряжении. Можем сидеть в саду, можем гулять по окрестностям, сами себе хозяева. Скорей бы доехать!

– Не пойму, это безалаберность или местные странности?

– Ты про что?

– Ну как это так – ты просто оставляешь дом совершенно незнакомым чужим людям, и тебе все равно, что за типы приедут. Ты, как малое дитя, суешь ключ под кирпич! А если мы воры?

– Во-первых, не под кирпич, а под цветочный горшок, во-вторых, у них есть номер кредитки, а в-третьих, если доверять людям и не дергаться из-за каждой ерунды, то жизнь станет намного легче.

– Это же откуда у тебя такие познания? Ты, помимо французского, еще и психологию изучал? С Олей?

Алеша ничего не сказал, похоже, обиделся. Некоторое время они ехали молча. Потом ей стало неловко.

– А если нам что-то понадобится?

– Например? – отозвался он.

– Например, туалетная бумага или стиральный порошок.

– Туалетная бумага, я думаю, там имеется, а если нам захочется чего-нибудь еще, то у меня есть список ближайших супермаркетов, рынков и буланжери. Знаешь, что такое «буланжери»?

– Булочная, – буркнула Марина.

Ей, конечно, было ужасно интересно, и что это за деревня, и кто эти смелые люди, которые купили развалины и превратили их в настоящее имение, да еще и с гостиницей, но выйти из роли обиженной Снежной королевы она все равно не могла: во-первых, потому что Алеша так легко поддался на эту игру и почти перестал язвить из-за таблеток, а во-вторых… она и сама не знала почему, просто так, на всякий случай. Дорога разворачивалась все новыми поворотами, как детская книжка с объемными картинками, поля сменялись лесами, за ними появлялись горы, потом снова начинались луга, а потом вдруг скалистые обрывы. По радио пели песни, как будто из старых французских комедий, и Марина почти успокоилась и даже улыбнулась сама себе, но ее тут же пронзила булавка фамильной тревожности:

– А маме ты позвонил? – подскочила она.

– Поблагодарить ее за таблетки? – съехидничал муж, и она тут же прикусила язык. – Нет, не звонил, но я созванивался с Катей. Не волнуйся, про конфуз с полетом я ничего ей не рассказал, но попросил, чтобы она передала твоим, что с нами все отлично.

– Ну и хорошо, – выдохнула Марина. В конце концов, если никаких явных проблем поблизости не наблюдалось, можно было какое-то время их и не искать. Хотя бы до деревни Женас.

Смеркаться стало довольно быстро, а навигатор все продолжал накручивать зеленой линией витиеватые серпантины. Марина уже стала бояться, что они заблудятся и застрянут где-нибудь посреди этих соломенных скирд и пролесков и спать им придется в машине, а с Алешиной спиной это было совсем нежелательно, но тут вдруг среди полутемного ландшафта впереди показался островок огоньков, и Алеша ткнул пальцем в лобовое стекло, подскочив от радости:

– Женат! Нашли!

– Ты уверен? – спросила Марина на всякий случай, но навигатор был согласен с ее мужем.

Деревенька оказалась точь-в-точь как из любимых бабушкиных фильмов про французских жандармов с Луи де Фюнесом. В потемках всех деталей было не разобрать, но в другое время Марине непременно очень бы понравилось, а сейчас она была слишком сосредоточена, к тому же концентрация недоверия и ожидания подвоха в ней явно зашкаливала.

– Где Катино сообщение с описанием? – спросила она.

– Посмотри у себя в телефоне, я тебе пересылал, – буркнул Алеша, не отрывая взгляда от темной дороги: деревня неожиданно закончилась, но дом, который они искали, должен был оказаться где-то совсем поблизости.

– Нашла. Тут написано, ориентироваться на церковь, потом ехать по рю де… короче, мимо магазинов, мы там уже проезжали, после дорожки между ежевичными кустами резкий поворот направо… да что это за описание, Алеша, как в детской книжке! Ежевичные кусты? Они бы еще написали, что там кошка сидит.

– Приехали! – объявил в этот момент ее муж, и она оторвалась от телефона.

Они стояли у сводчатого навеса на присыпанной гравием площадке, справа виднелся большой освещенный дом – явно хозяйский, за ним еще несколько построек. Посередине огромного двора покровительственно раскинул ветки огромный платан.

– Выходи, нам вон туда, – показал Алеша.

– Откуда тебе знать, описание же у меня.

– Я сто раз его читал. Да тут же и так понятно. Вон тот дом! Смотри, какая красота!

– Не красота, а темнота. – Она осторожно поставила на гравий ногу, подняла голову, и вдруг у нее перехватило дыхание, потому что никогда в жизни она не видела таких звезд. Они были не большими, а огромными, как будто Марина оказалась в планетарии, и специально для нее звездное небо приблизили, увеличили и сделали в сто раз ярче и бархатнее, но только это был не планетарий, это все было настоящее – громко трещали сверчки и пахло чем-то душистым и теплым, нагретой травой или ночными цветами.

– Вон туда, – отважно объявил Алеша и зашагал в сандалиях по гравию, а она заставила себя оторваться от звезд и послушно засеменила за ним.

– Написано, дверь за аркой, заплетенной плющом, – прочитала она.

– Все правильно, вот арка, вот плющ.

– Это не плющ, Алеша, это же дикий виноград. Совсем другое растение.

– Не занудствуй, какая разница. Что там про горшки написано, а то их тут штук пять. – Он притормозил в замешательстве.

– Тут про лесенку…

– Да, лесенка – это вон те ступеньки, – отмахнулся он. – Ты про горшок прочитай. Какой из них?

– Я не знаю, тут сказано, ключ под горшком слева от двери.

– Вот люди, – вздохнул Алеша. – Не могли, что ли, нормально сказать, устроили тут «угадайку». Что мне, все их переворачивать, они вон, какие здоровенные. Там нет примет горшка? Белый или коричневый?

– Нет тут никаких примет, – пожала плечами Марина. – Хочешь, позвоним Кате?

– Еще не хватало! Решит, что мы совсем беспомощные и отсталые.

Алеша опустился на корточки, приподнял первый горшок, пошарил под ним рукой. Странно, но там ничего не оказалось.

– Я так и знала, – выдохнула Марина. – Я же говорила. Никакой человек в здравом уме при нормальном рассудке не станет оставлять ключи под горшками! Тут же ни ворота не запираются, никаких камер вокруг – заходи, бери, что хочешь. Какое-то потрясающее легкомыслие, феноменальное. Ни заборов, ни запоров! Может, тут вообще никто не живет? Ты хоть одного человека на улице видел, пока мы ехали? Вот! Вас с Катей просто надули! Как можно быть такими легковерными? Деньги взяли, кредитку уже, небось, обчистили, наобещали золотые горы и ключ под горшком, а вы, как малые дети, как совершенно неразумные…

– Вот он, – вдруг сказал Алеша, резко выпрямившись. На ладони у него, действительно, лежал ключ.

Дом и вправду оказался просторным и уютным. Вот только странно неприбранным. Как будто хозяева только что ушли и совершенно не рассчитывали на приезд гостей: на вешалке в прихожей висели куртки, на столике перед телевизором валялись наполовину разгаданный кроссворд и чьи-то очки, в ванной на крючке развешаны полотенца. Марина потрогала их и даже понюхала – вроде бы чистые, но вообще-то для гостей можно было оставить их в стопке в шкафу. Еще ей не понравились зубные щетки в стакане, явно не новые, и изрядно помятый тюбик с зубной пастой.

– Ну я не знаю… – сказала она, обходя комнаты с маминой «все чуть-чуть не так» морщиной посреди лба. – Они же знали, что мы приедем.

– Отличный дом! – радовался Алеша, который как раз притащил из машины их вещи. – Все точно, как в описании: и тебе кухня, и духовка, и микроволновка, и ножики, и вилки. – Он открывал дверцы, выдвигал ящики и восхищался и ножиками, и вилками, и духовкой. – И холодильник! Ну да, не очень большой, так и сказали, но он вполне себе вместительный… – Он открыл дверцу. – Смотри, Марина, кусок сыра нам оставили и банка… Что это? Паштет! Гляди, паштет.

– Но она же уже открыта, – Марина втиснулась между дверцей и Алешей. – Видишь, открыта? Ты повернул, а крышка не хлопнула.

– Да мало ли, – выдохнул он устало, – может, они не очень богатые, но готовы последним поделиться. Это же деревня, простые хорошие люди. Паштет как паштет, мне нравится. Не хочешь – не ешь. Глянь, они даже суп нам сварили! – Он подхватил маленькую кастрюльку.

– Что это за суп такой? – Марина с недоверием подняла крышку и сунула в кастрюльку нос. – Не суп, а каша какая-то.

– Не каша, а кассуле! – обрадовался Алеша. – Национальное блюдо! Я читал! Это когда…

– Я смотрю, ты прямо основательно готовился, можешь экзамен сдавать, – ехидно заметила она.

– Да, представь себе, я очень ждал этой поездки. – Он вдруг резко перестал улыбаться, поставил на место кастрюльку и захлопнул холодильник. – И нашего отпуска. Только вдвоем, без твоих мамы, бабушки, вечных инструкций и указаний. А сейчас я ужасно устал, потому что почти восемь часов был за рулем, и хочу только в душ и спать. Если тебе не нравится эта еда – не ешь ее, Марина, завари себе чай или просто налей воды и сделай бутерброд с сыром. Сыр наверняка отличный, хлеб вон, в корзинке, свежий, я проверил. А все остальные претензии прибереги, пожалуйста, на завтра, я сейчас правда очень устал. – Он развернулся и вышел на улицу за очередной сумкой, а Марина совершенно опешила. Ей стало неловко, она одновременно растерялась и потерялась, потому что почувствовала себя сразу и собственной мамой, и бабушкой, и просто неблагодарной занудой. И кто из них был прав? С ней такое случалось, и чем старше она становилась, тем чаще чувствовала, как будто внутри себя самой сражалась с мамой и бабушкой, ругалась с ними и скандалила, отстаивая право на «по-своему», чего в реальной жизни даже представить себе не могла. Но она ведь знала: так и было, внутри у нее жили они, все три: ее мама, ее бабушка, с их железными правилами приличных людей, и она сама – маленькая Марина, которой сейчас все чаще хотелось сделать то, чего она никогда не смела в детстве, – заорать во весь голос, топнуть ногой и потребовать, чтобы они оставили ее в покое. Он же правда старался, этот ее свой и насквозь хороший Алеша с бачками, такой родной и такой «похожий на дедушку», как когда-то говорила его мама, и теплое умиление накрывало теперь иногда и Марину. И этот ее Алеша смог стукнуть кулаком по столу и вытащить себя из кисломолочной жизни, он выбрал мечту и жил ее, а не мечтал, он вез Марину в эту даль и глушь ради своей мечты, чтобы делиться ею и хвастаться, и он был прав – мечта была крутая, сбывшаяся, растущая, взрослая, иначе бы за нее не платили зарплату и не выплачивали бы такие премиальные, да и глушь в этих краях называлась так красиво, как пишут только на флаконах с самыми дорогими духами. Ну и пусть бабушкин голос свербел в виске, что Марина ведь не просила его никуда ее везти, что она, может быть, сейчас с удовольствием сидела бы на даче и вытаскивала косточки из крыжовника под маминым присмотром и потоком бабушкиной критики, но ее муж настоял и выдернул ее оттуда, он старался. И она попросила маму и бабушку внутри себя помолчать. Пожалуйста, просто помолчать.

Она поднялась на второй этаж. Там оказалась еще одна ванная – уже побольше, очень чистая – и полотенца тут лежали, как и положено, стопкой. Марина улыбнулась, поправила коврик на полу, понюхала жидкое мыло – оно пахло мимозой, как на Восьмое марта, и это ей тоже понравилось. Слева была маленькая спальня с двумя отдельными кроватями, а дальше по коридору еще одна дверь, а за ней огромная комната, просто гигантская. Марина сразу поняла, почему Алеша говорил про амбары и конюшни, может, тут раньше и был огромный амбар – такой большой, что хватило на два этажа, а теперь под потолком остались большие старые балки, вдоль стен стояли старинные шкафы, а дальше в нише здоровенная кровать. И эти люди, эти ужасно милые французы… Она чуть было не прослезилась. Может, конечно, это Катя попросила их все это устроить – она давно уже намекала Марине, что им с папой, то есть с Алешей, не хватает романтики, а может, хозяева просто были такими заботливыми и щедрыми и подумали, пусть их гости почувствуют себя как будто в свадебном путешествии – они ведь запросто могли решить, что у них с Алешей свадебное путешествие. Марина стояла на пороге, смотрела на огромную, высокую кровать, застеленную белоснежными простынями, на которых розовыми лепестками было выложено сердце, и улыбалась.

– Сюрприз? – раздался на лестнице у нее за спиной голос Алеши, он говорил по телефону. – Да, и сюрприз нашли. – Он тоже увидел кровать и бутылку шампанского на столике рядом. – Спасибо, Катюш, передай им огромное спасибо, очень тронуты, да, все нашли, и дом, и хлеб, и сыр, и суп… Что? Да, шучу. Скажи, все очень хорошо, все очень подробно они объяснили, заблудиться невозможно. Мы им отзыв еще напишем. Завтра пойдем исследовать окрестности, будем тебе все фотографировать. И вино попробуем, а как же, обязательно. Мама передает тебе привет, спасибо, детка. Егору тоже привет от нас! Пока, пока, милая, спасибо тебе.

Он отключился, сунул телефон в карман и поцеловал Марину в макушку.

– Видишь, какие хорошие люди, а ты сердилась. Ну, я в душ, а то, боюсь, упаду.

На следующее утро они отправились посмотреть ближайший городок. Деревня, в которой расположился их дом, оказалась совсем крошечной, даже церковь была закрыта, как и булочная, как и единственный продуктовый магазинчик. Навигатор утверждал, что в двадцати минутах есть другой населенный пункт, где жизнь обещала быть более бурной, то есть хотя бы на кофе можно было надеяться. Там, и в самом деле, сновали люди, под зонтиками в уличных кафе ели и пили, а на маленькой центральной площади расположился импровизированный рынок. Марина улыбалась продавцам и отчаянно пыталась завести с ними разговоры по-английски, но ее почти никто не понимал, зато все бросались угощать сыром, дыней, и даже свежим маслом, и чесноком.

– Надо же, какие все милые и простые, – сказала Марина, облизывая мороженое и выглядывая из-под полей большой соломенной шляпы – косметолог Лена строго-настрого велела ей избегать солнечных лучей, а бабушка закрепила у Марины устойчивую солнцефобию, рассказав историю про родинку Маргариты Петровны: эта родинка однажды после легкомысленного сидения на пляже оказалась совсем не родинкой.

– Я же тебе говорил, что тут хорошо, – Алеша сиял от счастья. Он каким-то образом ухитрялся ловко общаться со всеми продавцами, его все прекрасно понимали, и он даже записал в телефон названия сорта яблок, из которых готовили сидр. – И прекрасно тут относятся к туристам, никто на нас не показывает пальцем. Вот и дыней нас угостили. Вкусная какая дыня, кстати.

– Надо купить домой сыр, – серьезно сказала Марина.

– Перед отъездом купим, – отмахнулся Алеша. – Мы же только приехали, а ты уже думаешь про «домой». Можешь ты хоть на день расслабиться? А то ты и не там, и не здесь.

– Вдруг потом забудем, мало ли, – учительским тоном продолжила Марина. – Ты же, вон, умудрился забыть подстричься.

– Значит, прямо сейчас и подстригусь! – заявил он и опять просиял в улыбке.

– В каком это смысле? – удивилась Марина.

– В самом прямом. Та-а-ак. – Он достал телефон. – Как у нас по-французски «парикмахерская»?

– Ты что, собрался идти тут в парикмахерскую?

– А почему нет? Вот, нашел, произносится «куафюр», нет, это мне сейчас не поможет, а пишется как, ага «сои-фе-ур». Так, ищем вывеску «Соифеур»! – и он бодро рванул вперед.

– Совсем с ума сошел, – Марина выбросила в урну бумажку от мороженого и помчалась за не в меру активным мужем.

– Это еще почему я с ума сошел? – спросил он, не замедляясь ни на секунду.

– Потому что, во-первых, мы понятия не имеем, сколько это тут стоит, во-вторых, ты даже не сможешь объяснить, как тебя подстричь…

– Послушай, ну если честно, вариантов у меня не много, с моей-то поредевшей шевелюрой. Главное, не налысо и не под дедов «полубокс», но это я уж как-нибудь им объясню. На картинке покажу в крайнем случае.

– На какой еще картинке? – шипела сзади Марина. Но Алеша уверенно шагал вперед и читал все вывески, которые попадались им по дороге. – Я не хочу, чтобы мой муж после этих парикмахеров был похож на уголовника.

– Боулангерие… не, это булочная, это буланжери, это мы знаем, проходили, та-ак, нотаи…ре, не, тоже не оно, фру… легу… легуме. Это что, лягушек тут продают, что ли? А, Марин? Они же любят лягушек, да?

– Алеша, подожди!

– Боус… боус-хер! О, мне точно не сюда! Это нашему деду бы понравилось. В его стиле. Боус-хер!

– Алеша, тише! Да подожди же ты! Остановись!

– Ну что такое? – Алеша резко остановился, Марина врезалась в него, впечатавшись шляпой, которая основательно закрывала ей обзор, но родинка Маргариты Петровны, маячившая в подсознании, не позволяла снять неудобный головной убор.

– Я считаю, это неразумно! – выдохнула она.

– А я считаю, что тебе надо выключить училку и расслабиться. Потому что я как раз намерен делать неразумные вещи! Я в отпуске и имею право! Я всю жизнь не делал ничего неразумного. Это просто парикмахерская, Марина. Волосы – не зубы.

– Господи, это, наверное, сидр ударил тебе в голову.

– Кто бы говорил, любительница мягкого успокоительного! – он снова зашагал вперед.

– Я с тобой не пойду! – громко сказала она и топнула ногой.

– Не ходи, – не только не испугался он, но даже улыбнулся. – Садись вон там, в кафе. Закажи себе попить и какой-нибудь тортик. Только коньяк не заказывай и таблетками не закусывай, – он опять хохотнул. – А я подстригусь и сразу приду. Вон, я уже увидел, вон там «соифур»! – И звонко чмокнул ее в щеку.

«Интересно, – думала она, сидя под полосатым желто-белым зонтиком в кафе, – что это с ним приключилось? Или „праздник непослушания“, который начался в тот день, когда Алеша уволился с молкомбината, на самом деле никогда не заканчивался?» Стоило им уехать из дома, и в нем откуда ни возьмись проснулись небывалая отвага и самостоятельность. Марина нахмурилась и потыкала вилкой в яблочный пирог. Нет, надо же, обычно он не мог без нее найти одинаковые носки, выбрать одежду и решить, что ему поесть. Он же звонил ей по сто раз на день и все всегда переспрашивал, он мог потеряться в супермаркете, так с чего в нем сейчас взыграла эта небывалая независимость? Ишь ты, взял и собрался в парикмахерскую, хотя двух слов связать не может ни на каком иностранном языке. И когда они с ним вообще успели поменяться ролями? Это ведь она была разумной и главной, а ему всегда и во всем надо было подсказывать, предупреждать, его надо было подстраховывать, ведь это он всегда спрашивал ее совета, не перечил ни маме, ни бабушке, разве что тогда, когда он ни слова никому не сказал, а потом вдруг взял и уволился… А вдруг это его сегодняшнее настроение было частью того самого процесса, который сначала медленно назревал, потом прорвался, а теперь вдруг захватил Алешу полностью, как будто так всегда и было? И что теперь будет? Как далеко его занесет? Надо же! Нет, вы только подумайте! Отправился стричься. Один! Он же ни разу в жизни не ходил никуда, кроме той парикмахерской, где ему всегда оставляли бачки. «Вот сейчас посмотрим, – думала она, – посмотрим-посмотрим». Хотя чего там смотреть, и так все ясно. Сейчас появится, как обычно: чуть сутулый, чуть виноватый, с кошмаром на голове, и они вместе отправятся обратно на рынок покупать ему кепку, чтобы прикрыть это позорище. Она умилилась, вздохнула, улыбнулась своим мыслям, отпила лимонад и стала смотреть в сторону парикмахерской – не появится ли на горизонте знакомая клетчатая рубашка. Алеша любил клетчатые рубашки, она всегда покупала ему их сама, такие же, как мама покупала папе: чистый хлопок, никакой синтетики, в крупную клетку, в мелкую клетку, лишь бы в клетку. Однажды, правда, он попросил ее купить однотонную, когда уже стал работать у Данилы Дмитриевича, чтобы ездить в ней на конгрессы и участвовать в каких-то там встречах или переговорах. Тогда клетка вдруг оказалась недостаточно представительной. Марина ухмыльнулась про себя. Конечно, она купила тогда две однотонные, светло-голубую и темно-голубую. «Ну, купи, раз ему так хочется поважничать», – сказала мама. Рубашки ему и правда шли, но в клетку все-таки были привычнее. «Да где же он?» – Она прищурилась, но клетчатых рубашек в поле зрения по-прежнему не было. Чьи-то кудрявые дети носились друг за другом в догонялки вокруг припаркованной красной машины, чуть поодаль проходил молодой человек в белой футболке. «Интересный», – отметила про себя Марина, проводила его взглядом и посмотрела в другую сторону: там пожилой господин бросал толстенькой таксе палку, рядом за столиком уютно сплетничали две дамы далеко за семьдесят. Выглядели они просто восхитительно, а в том, что они именно сплетничали, Марина не сомневалась – выражение лиц у всех девушек всех возрастов и всех национальностей за этим занятием ни за что не спутаешь. Она опять оглядела площадь. Да почему же Алеша так долго? И чего она прицепилась к нему с этой стрижкой? Может, его сейчас так изуродовали, что он боится показаться ей на глаза. Да ходил бы действительно лохматый, и ничего страшного, здесь их все равно никто не знает, хотя на Олю, честно говоря, ей хотелось произвести впечатление, похваставшись мужем. У нее, бедняги, конечно, никогда не было шанса на Алешино внимание, но все равно Марине ужасно захотелось, чтобы Оля ей позавидовала. Ужасно позавидовала, зеленой, зеленющей завистью. Зависть – плохое чувство, всегда говорила бабушка, но чужую зависть ведь вполне позволительно иногда засчитать как собственное достижение. Марина устроилась поудобнее, прикрыла глаза, и тут кто-то тронул ее за плечо:

– Алеша! – удивилась она. – А я тебя выглядывала и проглядела…

Она подняла взгляд и вдруг оторопела: перед ней стоял тот самый молодой человек в белой футболке, которого она только что проводила оценивающим взглядом. То есть это был он, ее муж, но при этом – совершенно не он.

– А… ба… – с трудом выговорила она и показала на него пальцем.

– Ну, что? Как тебе? – Он уселся на плетеный стул и повертел головой. – Ты представляешь, они мне даже брови подстригли! Глянь, видишь, как аккуратненько. И совсем недорого! Что ты пьешь? Лимонад? А я закажу вина со льдом.

– Ба… – снова промямлила Марина, не опуская палец.

– Ты что, опять съела бабушкину таблетку? – подмигнул он. – Ну Марина, говори уже, как тебе?

А она не могла ничего сказать. Потому что она никогда не знала, что он такой. Она знала своего привычного Алешу, простого, уютного, приторного, как пастила, как его собственное имя. Плюшевого Алешу, который всегда был рядом и не надо было тревожиться, что он убежит, уйдет гордой походкой молодого человека в белой футболке. Он всегда, всю жизнь был такой – в сандалиях и с «бачками», которые умиляли его маму, потому что с ними он был похож на своего дедушку, но сейчас она поняла, ее как будто прострелило и парализовало – он же и в самом деле был похож на дедушку, на деда, на старикашку! Уже когда ему было тридцать, он выглядел как старый дед, а сейчас эти наглые французы отстригли всю его домашность, скучность и старость, да еще и подстригли брови! А у него, оказывается, были глаза и…

– Бачки? – прошепелявила она.

– Слушай, да и фиг с ними, – отмахнулся Алеша, пригубил вино, вытянул ноги, улыбнулся и прикрыл глаза от удовольствия. – Отстригли и отстригли, подумаешь. Ну не знаю я, как по-французски «бачки», я только хлебушка могу купить. – И он засмеялся громко и заразительно, как молодой. – И то ладно, с голоду не умрем, да?

– А рубашка? – продолжила Марина, пока осматривала его, пристально, как следователь на допросе в поисках улик в деле об исчезновении прежнего снулого Алеши.

– А рубашка вот. – Он повернулся, и она увидела клетчатую рубашку на спинке стула. – Очень жарко, Марина, ну честное слово. Я ее и снял. Да к тому же тут скатерть, смотри, почти в такую же клетку! Ну, глянь, я нарядился один в один со скатертью. Смехота же! Дай, я Кате сфотографирую.

– Надень рубашку, тебе продует спину, и завтра ты не сможешь разогнуться, – сказала она, не сводя с Алеши глаз. Оказывается, у него была жутко красивая голова, Марина потянула руку и потрогала короткий затылок ежиком.

– Нравится? – просиял Алеша. – Не буду я ее надевать, не продует мне ничего.

– Мама всегда говорит: нужно носить одежду слоями, и в холод, и в жару, – продолжала Марина, как заведенная. – Слои очень важны.

– Марина, давай хотя бы сейчас без мамы, ладно? Это в селедке под шубой важны слои. Отстань, пожалуйста. Я не хочу носить рубашку на футболку, мне жарко. Что, тебе все-таки не нравится стрижка?

– Нравится, – честно призналась она. – Но ты какой-то… Ты совсем другой. Мне нужно привыкнуть.

– Другой? Какой другой? Что, криво? А в парикмахерской все говорили, что мне очень идет и что я красивый, и вот так показывали. А мальчик, который меня стриг, сказал, что я прям кинозвезда.

– Это на каком же он языке тебе это сказал?

– На французском. Так и сказал: «Летуаль».

– «Летуаль» – это магазин косметики.

– «Летуаль» – это звезда по-французски!

– С ума сойти, – сказала она и наконец-то выдохнула. – Тебя что, подменили?

Алешу и правда как будто подменили. Пока они шли к парковке, где оставили машину, на него с большим интересом смотрели прохожие, но Марина решила, это из-за того, что они просто отличаются от местных – все-таки туристы. Ужинать они решили дома. Алеша нашел во дворе мангал, они купили овощей, мяса, угли и устроили себе пикник-шашлык, как называли это на даче. Марина не могла удержаться и все время трогала коротко стриженную мужнину голову и даже поймала себя на том, что немного смущается и кокетничает. Все-таки это была хорошая мысль, с парикмахерской, а то она бы и не узнала, что Алеша такой интересный, хотя за ним теперь нужно приглядывать, подумала она, как бы его совсем не понесло вразнос: по дороге он затащил ее в первый попавшийся магазин и купил себе шлепанцы, несмотря на ее бурный протест.

– Вот когда у тебя заболит спина, не жалуйся, – сказала она. – Разве можно тебе ходить в такой обуви!

– Не заболит, – отмахнулся он и, совершенно счастливый, пошлепал себе дальше, размахивая пакетом с сандалиями с очень правильными ортопедическими стельками.

Они сидели босиком в плетеных креслах и смотрели на небо, которое опять как будто накрыло их бархатной шапкой с огромными звездами изнутри и вылезать из-под нее совершенно не хотелось.

– Хороший день, – сказал Алеша.

– Ага, – не стала спорить Марина.

– Может, пойдем наверх? – вдруг неожиданно предложил он. – Вчера мы так устали, что и хозяйский сюрприз не оценили, я так и заснул в лепестках.

– А я их сегодня с утра собрала и высыпала в вазу, жалко было выбрасывать, люди же старались.

– Так пойдем? – Он игриво подвинулся ближе.

– Алеша! – захихикала она. – Ну ладно, только подожди, я сначала пойду в душ и умоюсь, а то у меня потом все лицо обсыплет, если косметику не смыть.

– Эх, ну никакой в тебе спонтанности и романтики, – отмахнулся он.

– Во мне полно спонтанности, но я не хочу потом ходить вся в прыщах. Погоди, я быстро, – сказала она.

– Ладно, а я пока Кате позвоню и тоже поднимусь.

Целоваться с «новым» Алешей тоже было как-то по-новому, Марине понравилось. Они только завалились на новую кровать, как он вдруг оторвался от нее и сказал:

– Тихо.

– Что? – запыхавшись, спросила она.

– Ты слышала?

– Нет.

– В доме кто-то есть.

С Марины мгновенно слетело романтическое настроение, а режим тревоги и осторожности включился на полную катушку, да так, что в голове тут же взвыла сирена. Внизу и правда кто-то был, оттуда раздавались голоса, потом хлопнула дверца кухонного шкафа.

– Воры! – почти беззвучно прошептала Марина. – Я так и знала!

– Тише! – Алеша быстро закрыл ей рот рукой и приподнялся.

Внизу послышался шум воды, там открыли и закрыли кран, хлопнули дверцей холодильника. Марина и Алеша переглянулись, но не успел он сказать, что никакие нормальные воры не станут спокойно расхаживать по дому, утолять жажду и искать, чем бы перекусить, как у Марины вдруг включился новый режим. Потом она так и не смогла объяснить, что на нее нашло, но она вдруг почувствовала себя то ли шпионкой, то ли супергероем, то ли как раз тем самым вором. Она стремительно скатилась с кровати, ухватила Алешу за руку и рванула к шкафу. Алеша что-то шипел и сопротивлялся, но Марина уже ловко утолкалась в шкаф и втащила за собой его. В этот момент внизу раздался глухой выстрел.

– Дверь! – в ужасе прошептала она. – Дверь!

Алеша с трудом уместился между обувными коробками и какими-то корзинками и закрыл дверь как раз вовремя – совсем рядом послышались шаги и голоса. Бандитов было двое, мужчина и женщина. Кого они только что успели ухлопать, было неясно, но настроение у этих извергов, судя по тону, было приподнятое. От ужаса Марина не могла пошевелиться, только хлопала глазами и не отрывала взгляда от Алеши, а тот, извернувшись, приложил ухо к двери, при этом пытаясь удержать ее за гвоздик на обратной стороне, которым была прибита ручка. Голоса теперь звучали довольно спокойно, незнакомцы уже почти не переговаривались, а только тяжело дышали. Наверное, влезли через окно, догадалась Марина, а теперь пристрелили кого-то, приходят в себя и спокойно присматриваются, чего бы украсть. Полицейских тут наверняка не дозовешься, времени полно, можно не торопиться. «Боже, – подумала она, – хоть бы не утащили мою черную сумку, там же и паспорта, и страховки, и СНИЛС!» Сидеть было ужасно неудобно. Она повернулась, и корзинка под ней болезненно хрустнула. Незнакомцы, однако, ничего не заметили, тревогу не подняли, к шкафу никто не протопал, а сопение стало только громче и интенсивнее и уже напоминало стоны. Потом скрипнула кровать, и вскрикнула женщина. «Хозяйка дома, – догадалась Марина. – Это разбойное нападение на бедную женщину, которая неожиданно вернулась сюда и пала жертвой преступников!» Она пихнула Алешу, кивнула в сторону кровати и состроила страшную гримасу. В следующие минуты ее подозрения только усилились, кровать сильно заскрипела, а женщина громко простонала «но!». И еще раз. С ней явно собирались сделать что-то ужасное против ее воли. Марина зажала себе рот руками и состроила страшную гримасу, но Алеша почему-то улыбнулся. «Это от шока, – догадалась она, – у него иногда были странные реакции на стресс».

– Но! – снова воскликнула женщина, и раздался звонкий шлепок, а потом еще один.

– Ее же бьют, надо помочь! – беззвучно сказала Марина Алеше одними губами.

Тот помотал головой «нет» и опять улыбнулся. Видимо, у него и в самом деле начался нервный тик. Шлепки тем временем сменились ритмичным стуком, и женщина опять закричала, причем довольно громко.

– Телефон! – прошептала Марина. – Позвони в полицию!

– Не надо, – Алеша опять покачал головой и сделал какой-то странный жест, развел руками, мол, что тут особенного.

– Он же ее убьет! – почти в отчаянии прокричала шепотом Марина и пихнула Алешу ногой.

– А-а-а-а! – кричала женщина, а мужской голос стал говорить ей что-то грубым и гадким тоном. Марина не разобрала ни слова, но ей было совершенно понятно, что бедняжку пытали. И как Алеша в такой ситуации мог оказаться совершеннейшей тряпкой и отсиживаться в шкафу? Конечно, может, мама и бабушка сейчас тоже оказались бы на его стороне – «нечего лезть на рожон, пусть чужие люди сами выясняют отношения, надо всегда думать о собственной безопасности», – но Марине было очень жалко несчастную. Она не могла допустить, чтобы вот тут, совсем рядом с ней, кого-то хладнокровно убили, а она, Марина, педагог и ответственный гражданин, ничего не предприняла, чтобы спасти человеку жизнь. И как потом она стала бы жить с таким пятном на совести? Она снова пихнула Алешу ногой и прошипела:

– Соберись! Мы вдвоем с ним справимся!

То ли ей показалось в шкафных потемках, но лицо у Алеши было такое, будто он вот-вот взорвется от смеха. А может, он был готов расплакаться? Точно, он испугался! Вот рохля! Несчастная жертва тем временем кричала все громче, мужской голос тоже почти перешел на крик. Марина пошарила руками и обнаружила за спиной довольно большой зонт.

– Вот, – беззвучно приказала она Алеше и дальше показала жестами: бьешь его зонтом, а я наброшу на него вот… что это… Она попыталась размотать что-то объемное… Покрывало! – Сейчас! Давай же!

Но ее муж, как назло, продолжал давиться слезами, так что она рассвирепела, сжала зубы, сгруппировалась, насколько позволяла фигура, и пнула его ногой изо всех сил.

Старинный французский шкаф не был рассчитан на столь активное внутреннее давление, Алеша от боли выпустил гвоздик на двери, и в следующее мгновение Марина с грохотом вывалилась на пол, увлекая за собой гору коробок, корзинок и собственного мужа, который, падая, инстинктивно ухватился рукой за висевшую одежду, перекладина с вешалками отломилась, и их накрыло ворохом платьев.

– Аттеншен! Полицай! – непонятно почему закричала Марина, выпутываясь из чужой одежды, раскидала в стороны блузки и юбки, и вдруг оторопела: на кровати лежала довольно полненькая и совершенно голая женщина, а перед ней со спущенными штанами стоял мужчина в голубой форменной рубашке полицейского. Никто из них явно не собирался никого убивать.

– Ой, – сказала Марина и совсем не по-учительски добавила: – Какая задница.

– Это же просто задница, это какая-то задница, если не полная жопа, как сказал бы мой дед! Как нас угораздило, Алеша? Как? Вломиться в чужой дом!

Марина, как взбешенная тигрица, ходила туда-сюда по маленькой спальне, в которую они с Алешей переселились после двухчасовых разбирательств, перетекших в уютные посиделки и почти дружеский ужин, не сумевший, однако смягчить ее крайне взволнованное состояние.

– Марина, пожалуйста, ну хватит, во всем же разобрались, все выяснили, никто на нас даже не сердится. Ты посмотри, какие милые люди, ми-илые! Оставили у себя в доме, не разрешили уехать, хотя ты очень активно изображала раскаяние и собирала вещи. И на праздник нас завтра позвали. Ну разве не ми-илые?

– Ты когда успел напиться? Ты что, напился? Это все кальвадос ваш.

– Я не напился, я просто расслабился. Во-первых, я в отпуске, а во-вторых, у меня за последние десять лет не было столько приключений. Влезть в чужой дом, ну кому такое в голову придет, это же анекдот, – он прыснул и затрясся от смеха.

– Вот именно! Влезть в чужой дом! Как? Как это могло случиться, я тебя спрашиваю?

– Я тебе объяснил уже сто раз, как именно это могло случиться, и Франсуаза с Клодом подтвердили. Тут полно населенных пунктов, которые или одинаково, или почти одинаково называются. Вот мы с тобой и приехали в Женас.

– Ты вообще говорил «Женат»!

– Это я потому так говорил, что я так счастливо на тебе женат, и у меня совершенно заморочилась голова от этого счастья. Дай я тебя поцелую.

– Фу, эти твои пошлые шутки, Алеша! Ты правда выпил лишнего.

– А нам надо было ехать в Жанес. Я перепутал буквы.

– Как можно было перепутать буквы?

– Запросто! За-прос-то. Тут такие буквы и в таком количестве, что попробуй-ка не перепутай. И все похоже. Да еще если вспомнить, что у меня тогда с собой была совершенно невменяемая жена, которая пыталась стреножить чемодан…

– Вот это уже низко! Низко, Алеша! Все время припоминать мне эту историю с успокоительным. С каждым может приключиться, с каждым!

– Вот именно! С каждым может приключиться – вот тебе Женас, а вот тебе Жанес. Не так далеко, между прочим, друг от друга и находятся. Я чуть-чуть перепутал. И никто не виноват, что местное население – такие милейшие, ми-илые люди, они массово оставляют ключи под горшками. Тут так принято. Ничего такого.

– Какого такого? Ужасное легкомыслие! Чудовищное! А если бы к ним влезли не мы? А люди с дурными намерениями?

– Но влезли же мы. А мы тоже очень милые люди.

– Да уж… Понятия не имею, как завтра показываться Франсуазе на глаза, надо же было так опозориться.

– Ну, знаешь, Франсуаза тоже сегодня предстала не в лучшем виде. Хотя в очень даже неплохом. Во всей, я бы сказал, красе.

– Ну-ка, прекрати! Хватит хрюкать, ничего смешного, между прочим. Ты что, пялился на Франсуазу?

– Ага! А ты, между прочим, сидела в чужом шкафу!

– Я спасалась, я думала, грабители. А ты пялился.

– Да как там было не пялиться? Хотя, когда мне вообще было пялиться, я и разглядеть ничего толком не успел, я сначала в себя приходил – меня, знаешь, основательно огрело этой палкой с вешалками, посмотри, кстати, нет там шишки на затылке? А потом я уже приходил в себя после твоих «Аттеншен! Полицай!» – и он захохотал так громко, что Марина кинулась закрывать ему лицо подушкой.

Франсуаза и Клод оказались не взломщиками и не бандитами, а законными хозяевами дома. Клод уезжал на неделю в командировку, и Франсуаза решила приготовить ему сюрприз – купила шампанского и украсила кровать лепестками чайной розы, которая растет «прямо вот тут, у нас за домом, я завтра непременно тебе покажу, Марин, такой хороший сорт и очень стойкий, и пахнет, и долго держится, и цветет почти до зимы», – рассказывала она Марине, когда все уже перестали кричать, бегать по дому, спешно одеваться во все, что попадалось под руку, махать паспортами и телефонами с номерами полиции и «переводчиками». Так вот, Франсуаза все подготовила дома и отправилась встречать Клода в городок с очередным труднопроизносимым названием, но Клод, как оказалось, тоже приготовил ей сюрприз и снял в этом городке на одну ночь лучшую гостиницу с изысканным завтраком. «Вот такие круассаны, и джем, и паштеты, и омлеты, и блинчики», – пересказывала Франсуаза с таким аппетитом, что всем срочно захотелось бежать на кухню искать хоть что-то подобное. Они с Клодом остались в гостинице, где всю ночь предавались любви, а потом вернулись домой, когда было уже поздно и темно. Они припарковались с другой стороны дома, поэтому не заметили машину Алеши и Марины, спокойно зашли, открыли внизу бутылку шампанского – «Нет-нет, это, конечно, был не выстрел, мы никого не собирались убивать, надо же, какая у вас богатая фантазия, Марин», – и поднялись наверх, чтобы… предаться любви.

На этом моменте их рассказа Марина, видимо, слишком выразительно скосила на Алешу глаза, потому что Франсуаза кинулась объяснять, что они, на самом деле, уже очень давно не предавались любви из-за того, что в доме все время были дети, и были хлопоты, а потом к ним приезжала ее сестра, а потом надо было ехать к маме, а теперь вот дети отправились на каникулы, а старшая на практику перед началом учебного года, она в этом году заканчивает, да-да, бон-бон, чудесная девочка, а вот, смотрите, вот хорошая фотография, это близнецы, Луи и Жан-Пьер, ой, что вы, тяжело, особенно когда маленькие, но все выросли, слава небесам, так что когда же еще родителям предаваться любви? Вот, дождались! Лали уже двадцать шесть, а мальчикам девятнадцать, да. А у вас есть дети? Девочка? Что вы говорите, как прекрасно, бон-бон, ой, какая чудесная девочка, и сколько ей? Двадцать четыре? Ой, совсем юная, как чудесно! Красавица! Только одна? Ну тоже хорошо, бон-бон.

То ли потому, что стресс наконец отступил, то ли виновата была бутылочка кальвадоса, которую Франсуаза притащила из погреба – «Пойдем, дорогая, я покажу тебе, какой у нас погреб, выберем там что-нибудь покрепче успокоить нервы», – то ли эта их журчащая полуфранцузская-полуанглийская речь так успокаивала, но Марина совершенно оттаяла. На краю земли, в глухой деревне, на этой «чужбине», которой так пугала ее мама, она чувствовала себя совершенно своей и совершенно такой же, как они. Франсуаза работала воспитательницей в местном детском саду, а Клод был бухгалтером, а вовсе не полицейским – «Ой, что вы, господи, вот позор, но до чего же смешно, будем потом рассказывать детям, когда подрастут, нет-нет, это не его рубашка, рубашку нам одолжил его кузен для… как это?… для настроения, да, вот он, кузен – он полицейский, и мы, конечно, знаем, это нехорошо, нельзя, конечно, но рубашка совсем старая, и он одолжил только на пару дней и в виде исключения и для… для личного пользования, точно! Боже, как стыдно! Но как же смешно!»

– Откуда я могла это знать?

– Марина, но было же совершенно ясно, чем они занимаются.

– Это почему же тебе было ясно?

– По звукам.

– По каким таким звукам? Мне вот по звукам было ясно, что он ее убивает! Да еще шампанское хлопнуло, я решила, кого-то пристрелили. Откуда мне было знать? Мы же так не делаем! В смысле, мы же не орем, как животные, когда у нас… близость. Это вообще дурной тон.

– Господи, это что еще за свод правил хорошего тона в сексе?

– Никакой не свод правил, просто приличные люди не орут, как животные.

– И очень жаль…

– Что? Что ты там сказал? Да, я решила, что это насилие! Мы же друг друга не бьем!

– Они тоже друг друга не били. Может, шлепнули пару раз.

– Откуда я знала? Я приличный человек и не смотрю порно, и мне ничего не известно про эти всякие БДСМ, БМДС… Всякие эти гадости!

– Марина!

– Что? А ты, кстати, с чего вдруг так прямо взял и догадался, а? Тоже мне, эксперт! Ты что, смотрел порно?

– Марина, давай спать, пожалуйста, ну, честное слово, не день, а французская революция, сил нет.

– Не заговаривай мне зубы! Ты смотрел порно?

– Марина, я взрослый мужчина. Да, я смотрел порно.

– Когда? Алеша, не уходи в ванную! Я с тобой разговариваю! Когда ты смотрел порно? Открой дверь.

– Уймись уже, ты выпила, и в тебе взыграл Эркюль Пуаро.

– Ты смотрел порно? Открой.

– Конечно, Марина!

– И когда? А, я знаю! Я вспомнила. Это дед показывал тебе ту видеокассету! Да? Да? Открой же дверь.

– Да, Марина, это дед показывал мне видеокассету.

– Ты там плачешь или смеешься? Ты что, надо мной смеешься? Алеша!

Конечно, он смеялся. Сидел на бортике ванны и хохотал, боже, до чего же она наивная, неужели, она и в самом деле была настолько наивной, его жена с ее вечным набором правил приличия на все случаи жизни. Нельзя же в сорок с лишним лет быть такой наивной. Хотя к чему было лукавить – ему ведь это было удобно. Очень удобно.

Следующее утро было солнечным, теплым и ярким. Но лучше бы оно не наступало.

– Боже, у меня раскалывается голова, – простонала Марина.

– Это кальвадос, – объяснил Алеша. – С ним лучше не шутить.

– Мы не шутили. – Марина закрылась одеялом от солнечных лучей, прорвавшихся между шторами и тут же проткнувших ее висок мигренью. – Было не до шуток.

– Надо вставать, – позвал Алеша, и она застонала. – Нас же позвали на праздник.

– Я не могу. Я не хочу. Мне не до праздников, я не могу праздновать, меня сейчас стошнит. Я полежу.

– Перестань, Марина, у нас отпуск. Лежать в зашторенной комнате можно и дома. Тут свежий воздух. Прогуляешься, развеешься, и сразу станет лучше. Я сейчас принесу тебе аспирин, апельсиновый сок и…

– У меня повысится кислотность, и я умру от язвы.

– Как хочешь.

Как ни странно, Алеша не стал с ней нянькаться как обычно, а поднялся, что-то надел и, судя по звукам, вышел из комнаты. Она осторожно высунулась из-под одеяла – он и правда пошел вниз. На кухне раздавались голоса и свистел чайник. Марина повела носом – пахло кофе. Вчерашний день назойливо прорывался из-за плотного занавеса, которым она так старательно задернула его у себя в голове. Ей до сих пор было неловко, но при этом и смешно, стоило ей вспомнить, как они с Алешей вывалились из шкафа. «Надо все-таки заняться спортом, – подумала она, – и похудеть. Как только вернемся, запишусь в фитнес-клуб, куда Дина Вадимовна ходит. И как, она, кстати, все успевает: и уроки, и общественная работа, и Юрий Петрович, и фитнес…» Вдоволь поразмышлять над этим вопросом ей, однако, не удалось, потому что снизу по-французски грассируя, крикнули: «Мар-рин!» – и еще какое-то длинное красивое слово. «Завтрак, – догадалась она, – это как педсовет, не пойти нельзя». Вздохнула и вытащила себя из постели.

Насколько Марина поняла, это был местный день города, но с каким-то средневековым оттенком, потому что Клод, когда пытался объяснить им практически на пальцах, что же именно за праздник устраивают сегодня в соседнем департаменте и для чего им переться туда на машине целый час, когда вместо этого можно спокойно лежать дома, стонать и прикладывать к голове мокрое полотенце, изобразил целый рыцарский турнир, размахивал багетом и защищался от невидимого соперника крышкой от сковороды, пока Франсуаза не отобрала у него и то и другое. «Какое ребячество», – мрачно подумала Марина. Она была не в духе, ей ничего не нравилось, хотя она пыталась вежливо улыбаться и даже немного помогла Франсуазе, которая уже ловко успела накрыть стол к завтраку на улице под большим платаном. Алеша же, как назло, был в прекрасном расположении духа и восторгался всем, что пробовал или видел, ему нравились и платан, и стол, и тарелки, и даже белки, которые носились по веткам. Он уже ухитрился рассказать хозяевам дома, что вчера ходил в парикмахерскую, вертел головой, а когда Клод одобрительно поднял большой палец, обрадовался и толкнул Марину локтем в бок:

– Видишь, всем нравится! А ты говорила «криво».

– Я не говорила «криво», – мрачно прошипела она и добавила: – Но я на твоем месте вела бы себя поспокойнее. Вот он сейчас заморочит тебе голову комплиментами, этот Клод, а потом и сам не заметишь, как тебя втянут в их грязные игрища.

– Господи, Марина, ну в какие грязные игрища? Они обычные люди, наши с тобой ровесники, между прочим. Только не превращаются в пенсионеров.

– Это ты про что сейчас? – прищурилась она.

– Ни про что, – отмахнулся он.

– То есть ты намекаешь, что нам с тобой тоже надо что-то такое попробовать?

– Может, и надо… – едва слышно произнес он.

– Что ты сказал?

– Мишель Мармитон! – вдруг воскликнула Франсуаза, показала на Алешу пальцем и в восторге закрыла рот руками.

– Мерси, – сказал Алеша, отчаянно улыбаясь, но ничегошеньки не понимая.

– Вот-вот, – процедила Марина, – вот они, твои хорошие люди, теперь точно втянут тебя в свои оргии, да еще и какого-то своего Мармитона позовут.

– Мишель Мармитон! – воскликнул теперь и Клод и хлопнул себя по коленкам.

– Пожалуйста, подтверждение, – сказала Марина и откусила от бутерброда. – Риет попробуй, очень вкусный, – улыбнулась она ослепительной фальшивой улыбкой, потому что Клод и Франсуаза уже начали переглядываться, было невежливо вот так разговаривать у них перед носом.

– Ешь, Марина, – вздохнул Алеша, – я понимаю, что у тебя похмелье, но не придумывай ерунды и не порть всем остальным настроение.

Марина отвернулась и стала смотреть на воробьев, которые деловито цеплялись за вьющийся дикий виноград на стене, пока Франсуаза щебетала про сегодняшний праздник, а голосовой переводчик с интонацией веселого робота едва успевал невпопад переводить за ней на русский. Насколько Марина смогла понять, к празднику готовились все близлежащие деревни почти год, и сегодня там будут и рынок, и концерт, и рыцарский турнир, и даже спектакль, в котором примут участие почти все местные жители. Они снова и снова повторяли это загадочное «Мишель Мармитон». Франсуаза даже изобразила, будто поет и играет на гитаре, показывая на Алешу пальцем, и Марина догадалась, что их ждет еще и конкурс талантов, куда собираются заманить ее мужа. Ей совершенно не хотелось ехать на этот праздник, самодеятельности ей хватало и в школе. К тому же и надеть было нечего – в чемодане вся одежда помялась, а просить у Франсуазы утюг не хотелось. Английский та понимала с трудом, пришлось бы долго объяснять, а у Марины сейчас слишком болела голова. Единственным неизмятым нарядом оказалось то самое черное платье. Она примеряла его перед зеркалом, когда в комнату зашел Алеша.

– Ты как, получше? – спросил он как ни в чем не бывало. У него была одна потрясающая черта – он никогда не носился с обидами слишком долго, и как бы сильно они с Мариной ни ссорились, всегда оставались вместе, в своем «мыльном пузыре», успевшем доказать свою прочность. Какой бы сильной ни была обида, они знали – чужим на своих не жалуются. – Как голова?

– Голова пока на плечах, – с трудом улыбнулась Марина. – Как тебе? – Она повернулась к нему боком.

– Платье? Как-то оно… Темновато.

– Конечно, темновато, ты и в прошлый раз то же самое сказал. Оно же черное.

– Ну, значит, я прав. Пойдешь на праздник в черном?

– Да, пойду в черном. Я уже достаточно тут опозорилась, так что черный – самое то. Хоть бы сегодня обошлось без сюрпризов.

Однако сюрпризы начались уже по дороге, да и сама дорога была сплошным сюрпризом. Пока Алеша, вооружившись переводчиком в телефоне и всеми своими скудными знаниями, пытался решить с Клодом, на чьей машине они поедут, тот выкатил из бывшего хлева, ставшего теперь гаражом, симпатичный мопед. Алеша решил, что мопед загораживал выезд, но оказалось, что Клод намеревался ехать на праздник именно на нем. И да, конечно, с Франсуазой – для убедительности он похлопал мопед по длинному поролоновому сиденью, обтянутому дерматином, на которое Алеша ни за что не решился бы усадить никого из более или менее ценных для него людей, не говоря уже о членах семьи. Но Клод расхваливал мопед пылко и убедительно, называя множество непонятных цифр – видимо, эти расстояния ему уже удалось преодолеть и при этом выжить. А может, столько стоила страховка.

– Что вы обсуждаете? – спросила Марина, которая наконец-то собралась и вытащила себя на улицу в черном платье, с сумочкой и в туфлях. Выглядела она так, будто собралась на очень торжественный и не очень веселый прием.

– Клод и Франсуаза поедут сами, – сообщил Алеша.

– Вот и хорошо, – оценила Марина, – не надо будет всю дорогу думать, о чем с ними беседовать и ломать голову – она у меня и так сломана вашим кальвадосом. Нет, они, конечно, отличные люди, я почти успела их полюбить, но сегодня я не в состоянии. Увольте. Простите.

– Они едут на мопеде, – сказал Алеша и показал пальцем.

– Смело, – оценила Марина. – Мы, надеюсь, не едем на мопеде?

– Мы поедем за ними на машине, они будут показывать дорогу.

– Как скажешь, – вздохнула Марина, которой, честно говоря, было все равно, лишь бы любые разговоры на сегодня прекратились. Она вспомнила, что в большой черной сумке был цитрамон, и вернулась в дом принять таблетку.

Цитрамон она так и не нашла, потому что вдруг вспомнила, что надо бы взять с собой еще и зарядный шнур для телефона, но он никак не находился в чемодане, куда она вчера в панике и слезах швыряла вещи, чтобы как можно скорее покинуть этот дом, прежде чем сгореть от позора. Продолжая поиски, она пару раз пыталась дозвониться Кате, но та, как назло, не отвечала – наверное, была на съемке. К нестерпимо ноющему левому виску тут же присоединился и правый, подбросив Марине неприятное воспоминание: после окончания педагогического института Катя вместо филологического факультета назло всем выбрала совершенно непонятный факультет искусств, социальных и гуманитарных наук. «Господи, не иначе, пойдет в горничные в гостинице», – вздыхала бабушка. Катя пошла работать вовсе не в школу, и даже не в колледж, и даже – «Ладно уж, никто бы слова не сказал, поплакали бы просто тихонько от разочарования и разрешили, конечно», – не в местный детский сад, ничего подобного. Катя стала фотографом. «Собралась выжить Сём Сёмыча?» – с ехидцей поинтересовался тогда Виталий, папа Марины и дедушка Кати, пока мама трясущейся рукой капала бабушке в рюмку успокоительные капли. Сём Сёмыч был хозяином единственного в городе фотоателье – реликвии, оставшейся от прежних славных времен, где на витрине по-прежнему стояли портреты перепуганных детей, сжимавших в руках веревку от желтой пластмассовой утки на колесиках. Учитывая тот факт, что сейчас эти дети пребывали уже в предпенсионном возрасте, самому Сём Сёмычу было, вероятно, лет сто, но последние пятьдесят лет он совершенно не менялся и не старел, как портреты с утками на колесах у него в витрине. Один глаз у него безбожно косил, что наводило некоторую оторопь на новых клиентов, но не мешало Сём Сёмычу делать фото на паспорт, пропуск и всевозможные справки, с уголком и без уголка, в овале и в цвете. Но особенно его ценили за умение «вычленить» лицо из общего снимка, увеличить и отретушировать так, чтобы портрет смотрелся выигрышно и значительно в венках и обрамлении черной ленты – никто другой в городе не мог добиться такого эффекта, который в устах завсегдатаев подобных мероприятий назывался «как живой, батюшки, как живой».

На дедушку Виталия Катя тогда не обиделась, в дискуссии с родственниками вступать отказалась, только спросила: «Бабуль, ты как?» – и отправилась на какие-то примитивные и деструктивные курсы фотографии, не обращая никакого внимания на драму, старательно разыгрываемую по этому поводу ее мамой, бабушкой и прабабушкой, а потом, когда все махнули рукой и угомонились, переключившись на очередную жизненно важную проблему, Катя вдруг оказалась востребованным профессионалом, неожиданно талантливой и ужасно занятой, настолько, что даже не могла найти в своей жизни места для главного женского предназначения – выйти замуж. Она не делала фото на паспорт, с уголком, без уголка и в овале, но могла сфотографировать любого человека так, что у всех перехватывало дыхание, потому что эта девчушка, оказывается, видела, кто каков, когда он настоящий. Ее все время звали на выставки, конгрессы, приемы и свадьбы, а она любила путешествовать и очень любила свою работу.

«Да что ж такое! – рассердилась Марина, когда Катя не ответила на ее третий звонок, видимо, ползая сейчас под кустами и ловя новый выигрышный ракурс. – Ну и ладно, перезвонит», – решила она и отправилась на улицу.

Дорога к празднику оказалась изворотливой, непредсказуемой и извилистой, к большому раздражению Марины, которую укачало сразу же, как только она успела сесть в машину и захлопнуть дверь. Пара весёлых толстячков перед ними стремительно неслась вперед на своем почти игрушечном мопеде, и Франсуаза даже успевала время от времени оборачиваться и весело махать рукой, оторвавшись от поролонового сиденья. В ответ Марина только натужно улыбалась и стонала, потому что слышать ее, к счастью, мог только Алеша. На очередном повороте Франсуаза опять обернулась и с риском для жизни вдруг начала махать сразу обеими руками, показывая на какой-то билборд на краю дороги.

– Что там такое? – спросила Марина, массируя виски. Цитрамон она так и не выпила и сейчас искала его одной рукой в сумке.

– Не знаю, – отозвался Алеша, вцепившийся в руль. – Я не успеваю за дорогой следить, куда мне еще рекламу разглядывать. Навигатор, как назло, тормозит, да еще Клод мчится как ненормальный! Понятное дело, он тут каждый закоулок знает. А мне каково?

– Вот и не обращай на них внимания, – поддержала мужа Марина. – Езжай себе спокойно, если что-то важное, потом скажут.

– Да что там может быть важного, небось реклама этой самой деревенской ярмарки. Вроде мужик какой-то там был сфотографирован.

– Наверное, глава администрации, к выборам готовится, баллы у населения набирает, – предположила Марина, и Алеша с ней согласился.

Деревенька оказалась уютным городком с очень чистыми улочками, буквально битком набитыми людьми. Здесь было много местных, но были и приезжие, иностранцы, Марина даже вычислила парочку англичан – мероприятие явно пользовалось успехом. Марина с Алешей в компании Клода и без умолку тараторящей Франсуазы пробирались к центральной площади мимо витрин, столиков уличных кафе и киосков с едой, напитками и сувенирами. Машину они оставили на большой бесплатной парковке на окраине, идти до центра было всего около получаса, так что это никого не смутило. Смущало Марину, однако, странное чрезмерное внимание окружающих, которых так и притягивал к себе ее муж. Чуть ли не каждый прохожий как минимум задерживал на нем взгляд, а некоторые останавливались, начинали дергать за рукава своих спутников и даже показывали пальцем.

– Тебе не кажется, что после вчерашней стрижки я так помолодел, что стал тут первым парнем на деревне? – шепнул Марине Алеша, которому явно нравился новый статус суперзвезды. Он как-то приосанился и все время улыбался, будто его сейчас станут фотографировать. А его, и правда, фотографировали – кто-то тайком, а кто-то совершенно не стесняясь.

– Может, ты успел где-то что-то нарушить, и тебя показали в местных новостях? – съязвила Марина, но поссориться они не успели, потому что к Алеше вдруг подбежали две дородные дамы и наперебой затрещали по-французски.

– Я ничего не понимаю, – вертел он головой и пожимал плечами. – Марина, спроси, чего им от меня нужно?

– Жё не парль па франсе! – громко отчеканила Марина тоном и голосом завуча Натальи Сергеевны, но это не помогло, дамы вытащили из сумочки блокнот и ручку и стали совать Алеше в руки.

– Так чего они от меня хотят? – опять завопил тот.

– Чтобы ты отписал им дачу, – буркнула Марина, – или кредит на тебя оформить, – и громко крикнула: – Клод! Франсуаз!

Но эти двое как будто и не слезали со своего мопеда и всё так же стремительно неслись вперед, лавируя по тротуару.

– Клод! – крикнула Марина снова, и они, наконец, ее услышали, однако особой ясности в ситуацию не внесли. Дамы дождались, пока Алеша поставит им на листке закорючку, счастливо убрали блокнот в сумку и стали делать с Алешей селфи, а подоспевшая Франсуаза только заговорщицки шепнула на ухо Марине «Мишель Мармитон» и подмигнула.

Дальше стало только хуже. Желающих сфотографироваться с Алешей становилось все больше, Марина раздражалась все сильнее, а Алеша, наоборот, неожиданно вошел во вкус. Франсуаза, похоже, знала в этом городе всех до одного жителей и то и дело совала Марине то, чем ее угощали продавцы с лотков: куски сыра, колбаски, паштеты на тостах, ломтики дыни, виноград и напитки. Напитки были в основном спиртные, но не очень крепкие, поэтому Марина не насторожилась и не встревожилась по поводу возможных последствий, тем более что после первых трех дегустаций головная боль у нее бесследно прошла, а настроение улучшилось. Они продолжали медленно «плыть по течению» извилистой улочки, как вдруг Клод резко остановился и закричал:

– Мишель Мармитон!

Марина подняла голову и не поверила своим глазам: они стояли перед огромным плакатом, на котором в лучах софитов перед толпой зрителей в полный рост был изображен… ее муж. На всякий случай она повернула голову и осмотрела супруга с ног до головы, но никаких сомнений тут не могло быть – сходство было феноменальным.

– Мишель Мармитон! – в очередной раз пояснила Франсуаза, потыкала пальцем в плакат и в Алешу и снова сунула Марине в руки что-то в бумажном стаканчике. – Мишель Мармитон! – опять объявила она и громко запела что-то слащаво-ритмичное, но, видимо, очень популярное, потому что песню немедленно подхватила вся улица.

– Я понял! – проорал Алеша Марине в ухо. – Я местная звезда!

Мишель Мармитон оказался не просто звездой, а суперзвездой космического масштаба, причем для нескольких поколений французов, точнее француженок. Это был Стас Михайлов, помноженный на Льва Лещенко и приправленный еще чем-то очень привлекательным для молодежи. Он собирал стадионы и залы домов культуры, выступал в модных клубах и вел собственное шоу на телевидении, билеты на его концерты раскупались за год вперед, а любое появление на публике превращалось в событие. Насколько Алеша и Марина сумели понять из очень бурного и очень сумбурного рассказа Франсуазы, Мишель Мармитон водил дружбу с местным мэром и в виде исключения согласился выступить на сегодняшнем празднике.

– Все ясно, – констатировала Марина. – Надо быстро купить тебе очки и шляпу или что-то с капюшоном, иначе все так и будут к тебе лезть.

К ее недоумению, Алеше свалившаяся на него популярность не доставляла совершенно никаких неудобств: он ослепительно улыбался и ставил автографы на бумажках, открытках, на футболках и даже на чьих-то ладонях так, будто занимался этим всю жизнь. Марину быстро начали раздражать все эти тетки, девицы и бабушки, выстроившиеся в длинную очередь к ее мужу. Нет, она была вовсе не против того, чтобы им восхищались и ценили, но не за чужую же «звездность». Это ведь было нехорошо, некрасиво, неправильно, и приличные люди не должны были позволять себе ничего подобного. Видимо, местные слабоалкогольные напитки пробудили в ней острое чувство справедливости.

– И что ты им пишешь? – спросила она тоном, которым обычно начинала беседы с пятиклассниками.

– Ой, да просто расписываюсь, как в ведомости. Парафирую! – Алеше явно было очень весело.

– Но это же нехорошо, – сказала Марина.

– Почему? Меня просят расписаться, я расписываюсь.

– А вот они потом сверят твою закорюку с подписью настоящего Мармитона, и что тогда?

– И что тогда? Отправят меня в тюрьму за фальсификацию? Марина, ты что, серьезно?

– Конечно. Ты обманываешь людей!

– Послушай, давай не будем тут устраивать душеспасительных бесед о совести и чести, мы приехали отдохнуть и развеяться. Авек плезир! – выдал он одной из поклонниц, и та просияла, а Марина разозлилась еще сильнее. – Вот мы и отдыхаем! Всем весело, все довольны, кроме тебя, конечно. Я же не подделываю документы. Всем тут и так понятно, что я никакой не настоящий Мармитон. Ну и дай людям повеселиться. А мне хоть чуть-чуть похулиганить! Силь ву пле! Фото, непременно фото!

– А с каких это пор тебе вдруг стало нравиться хулиганить? Что за странное желание быть в центре внимания? Когда это вдруг в тебе проснулся эгоцентризм? Ты же должен понимать, что обманываешь людей? – Марине хотелось прикусить себе язык, но отягощенная наследственность, помноженная на многолетний педагогический опыт, рвалась вперед, как взбесившаяся скаковая лошадь. – Да, Алеша, ты их обманываешь! Отдай этой женщине ручку, извинись, и пойдем смотреть, что ты там хотел, рыцарский турнир. Хиз нот месье Мармитон, мадам! Айм сорри. Пардон муа.

– Всем людям нравится внимание, – выдохнул Алеша. – Им нравится, когда их хвалят и ими восхищаются, это нормально, Марина! Расслабься, и давай сфоткаемся с этой милой бабусей. И, пожалуйста, просто наслаждайся! Отдыхай, Марина! Отключи голову! Я именно это и делаю. Отдыхаю и хулиганю. Правонарушений не совершаю, карабинеров никто пока не вызвал, как видишь.

Возможно, их ссора переросла бы в публичный скандал, но тут откуда ни возьмись примчалась Франсуаза и на ломаном английском, сопровождаемом бурными жестами, сообщила, что ее родной брат – один из организаторов концерта, и она уже успела передать знаменитому певцу, что среди зрителей будет присутствовать его двойник из России, и тот, представьте, предложил ему выйти на сцену и даже спеть вместе. Спеть! Вместе с великим Мишелем Мармитоном!

– Ни в коем случае, – отпечатала Марина Франсуазе. – Что это вообще за цирк? Как такое в голову могло прийти?

– Это еще почему? – возмутился Алеша.

– Ты что, полезешь петь? На людях? – удивилась Марина. – Не позорься, я тебя умоляю. Ты же приличный человек!

– А вот и полезу! – Лицо у Алеши опасно покраснело, и Марина подумала, не стоит ли дать ему таблетку от повышенного давления. – Вот и полезу! И буду петь! На людях! В микрофон! «Выйду ночью в поле с конем» буду петь!

– Но ты же никогда не пел!

– Вот именно потому сейчас и буду! Потому что я, может быть, всю жизнь хотел лезть и петь, а меня одергивали, не пускали и говорили: «Не лезь и не пой!».

– Ты опять перебрал сидра? – догадалась Марина. – Когда ты успел? Что еще за акт протеста? Мы на людях, Алеша, уймись, – она понизила голос.

– Боже! Вы такие темпераментные! – восторженно всплеснула руками Франсуаза.

– В детском саду мне говорили: не лезь вперед, не нужно тебе в первый ряд, надо быть скромнее, не нужно быть принцем, третьим поросенком тоже отлично. В школе меня все время задвигали…

– Никто тебя никуда не задвигал, тише… Что тебе вдруг взбрело в голову? Ты и петь-то не умеешь!

– Умею! – Алеша разошелся не на шутку. – Я всегда очень хорошо пел, к твоему сведению, меня в школе даже отобрали в хор! В солисты! Можешь спросить хоть у моей мамы, хоть у своей мамы, я пел в хоре, и мне жутко нравилось! И на отчетный районный концерт – мне было лет восемь, а может, десять – я приперся в рубашке с бантом, как у солистов детского хора на телевидении, мне мама специально сшила. Я ее мерил каждый день, я так ждал, я репетировал как ненормальный, все дома чуть не оглохли, а та мерзкая баба по пению…

– Никакая не баба, нельзя так говорить о педагоге, у нас пение вела Лариса Николаевна, – поправила образцовая учительница из Марининой головы.

– Нет, именно баба! Потому что, если бы она была нормальным человеком и хорошим педагогом, она ни за что бы мне этого не сказала!

– Что она тебе такого сказала? Господи, вот придумал драму на ровном месте.

– Я был маленьким, Марина! Крошечным пацаном, который старался, и у него получалось! Я же сам просек, что я это могу, что у меня получается, а если стараться, получится еще лучше! И на концерте я спел круче всех, я ждал, что она меня похвалит, а она при всех: при моих родителях, при других детях – сказала мне знаешь что? «Алеша, ты, конечно, умничка, но нужно одеваться и вести себя скромнее. Нехорошо выезжать на своих заслугах!»

– Это что еще за чушь? – спросила Марина. Вокруг них уже собралась основательная толпа жаждущих автограф и просто желающих пройти мимо, но Алеша как будто ничего не замечал:

– Вот именно, Марина! Чушь! «Нехорошо выезжать на своих заслугах»? А на чьих, позволь узнать, надо выезжать? Или лучше вообще, наверное, не выезжать, а задвинуть себя в угол и молчать в тряпочку? Вот я сейчас выехал на заслугах этого, как его, Мармитона, и что? Что за страшное преступление я совершил? Далеко я на них уехал? Да меня просто веселит, что нас перепутали, это же смешно! А после того концерта я больше никогда не пел! И вот это совсем не смешно. Я сказал маме, что на хор больше не пойду, а от рубашки ночью отрезал бант. Откромсал. Кухонными ножницами.

Марине хотелось сделать то, что она всегда делала в таких ситуациях: состроить каменное лицо и строго велеть мужу успокоиться. А потом, вечером, когда рядом не будет посторонних, выговорить ему за каждую минуту этого публичного позора. И доказать, что он категорически не прав. И напялить нимб на голову той учительнице просто потому, что она учительница, а им априори полагались нимбы и гимны. Но Алеша был прав. И Марина велела маме и бабушке внутри себя замолчать. Они не послушались, и тогда она велела им заткнуться.

– Если хочешь петь, спой, – тихо сказала она. – С Мармитоном. И оставь этим людям автограф, вон их сколько уже.

– Ты знаешь, мне что-то расхотелось, – сказал он. – Пойдем. Там у Клода сейчас будет рыцарский турнир.

Но до турнира они не дошли. То ли всему виной были напитки, то ли усталость и накопившийся за эти дни стресс, но Марина почувствовала, что вот-вот расплачется, так жалко ей стало маленького Алешу в рубашке с бантом и взрослого Алешу, которому она портила настроение, и вообще, обидно из-за этой глупой истории из прошлого, о которой она не подозревала.

– Мне надо в туалет, – сказала она. Ситуация с общественными туалетами во французских деревнях была удивительной – потому что они были. Везде: у магазинов, на площадях и в парках. Всегда чистенькие, маленькие домики, хотя на вид некоторым из них было уже пару веков. – Вон там, через дорогу, я быстро. Я сама сбегаю.

– Хорошо, – кивнул Алеша. – Я тогда пока пойду вон к тому дядьке, у него дегустация поммо, расспрошу про бочки.

– Я быстро, – сказала она, неловко поцеловала его в щеку и заторопилась в туалет, на бегу уже смахивая слезы, которые все-таки предательски прорвались наружу.

Марина высморкала покрасневший нос, поправила платье, сняла с крючка сумочку и уже собралась выйти из кабинки, как рядом послышались голоса. Когда она заходила сюда, в туалете никого не было, а сейчас зашли как минимум три женщины. Марина глянула в маленькое зеркальце – нос и глаза все еще немного красные, но вид почти приличный. Она убрала зеркальце, закрыла сумочку и шагнула из кабинки к умывальникам. Открыла воду, вымыла руки, намочила бумажное полотенце и приложила к красным глазам, как вдруг из соседних кабинок почти одновременно вышли три дамы в черных платьях. Они посмотрели друг на друга в зеркале, и не успела Марина опомниться, как одна из них кинулась к ней, обняла и громко зарыдала. Марина оторопела, и тут вторая тоже не стала медлить, обхватила широкими объятьями сразу их обеих и навзрыд заплакала, приговаривая что-то совершенно непонятное. Марина остолбенела, растопырив руки, но потом обняла рыдающую женщину в ответ – было совершенно ясно, что случилась трагедия, они кого-то потеряли. В конце концов, черные платья не надевают все вместе, если нет повода. В зеркале Марина увидела, что в туалет зашла еще одна девушка, и тоже в черном. Она начала быстро-быстро говорить, погладила их всех по спинам, поцеловала Марину в обе щеки, ухватила ее за руку, и не успела Марина ни прийти в себя, ни сказать хоть слово, как женщины потащили ее за собой. Та, что кинулась к ней на шею самой первой, так и продолжала висеть у нее на плече, время от времени громко всхлипывала и с горьким вздохом произносила: «Марсель».

– Иси! – сказала девушка и показала на белый микроавтобус, который был припаркован у тротуара.

– Подождите! – робко попыталась Марина по-английски и затормозила каблуками по гравию. Ей хотелось сказать, что ее с кем-то перепутали и она никак не может сейчас уехать куда-то с чужими людьми на автобусе только потому, что по недоразумению тоже надела сегодня черное платье, но женщина плакала так горько, а у остальных был такой несчастный вид, что Марина постеснялась убрать ее руки и голову с собственного плеча – когда человек так явно убит горем, разве можно проявить эгоизм, равнодушие и хладнокровие? «Ничего страшного, – подумала Марина, – все равно они там заняты, Алеша раздает автографы, пробует свое поммо с кальвадосом, он и не заметит, что меня нет, а потом и концерт начнется. А я сейчас только подожду, пока эта женщина успокоится, объясню всем, что это нелепое недоразумение, и позвоню Алеше, чтобы он меня забрал. Отправлю геолокацию, ничего сложного».

Вот так, не успев опомниться, Марина оказалась в автобусе, набитом женщинами в черных платьях, блузках и шарфиках, а через сорок минут все они выгрузились в каком-то населенном пункте, как две капли воды похожем на все населенные пункты, которые Марина успела посетить за последних три дня: песочно-желтые дома, цветущие вьющиеся розы, узкие улочки, церковная башня и ежевичные кусты с мелкими острыми шипами. Она так и не успела сказать никому ни слова, только кивала и настолько старательно пыталась изобразить на лице крайнюю степень сочувствия, что у нее чуть не свело брови. Дамы в черном вытряхнулись из автобуса, не переставая ни на минуту одновременно галдеть и всхлипывать, и отправились к дому, увитому диким виноградом. В тот момент Марина предприняла еще одну попытку вырваться из объятий безутешной незнакомки, но тут кто-то подхватил ее под другой локоть, и она поняла, что все пути к отступлению окончательно отрезаны. «Господи, хоть бы это оказались уже поминки или хотя бы пусть будет закрытый гроб», – думала она. Смотреть на покойников ей совсем не хотелось, тот печальный детский опыт освоения правил дорожного движения под чутким бабушкиным руководством так и не стерся у нее из памяти.

Внутри дом оказался похож на улей, в котором приглушили свет и звук – ставни были полуприкрыты, а люди в черном почти беззвучно сновали туда-сюда, перемещались, двигались, все время обнимали друг друга и целовали в обе щеки, и Марину тоже моментально начали обнимать, гладить и целовать. Она быстро оценила обстановку и выдохнула – видимо, погребение уже завершилось: ни открытого, ни закрытого гроба нигде не было видно, везде были расставлены венки и букеты, а на большом телевизоре на стене в режиме слайд-шоу демонстрировали фотографии с изображением усопшего в самые разные периоды его жизни – от маленького мальчика в шортиках, с кроликом на руках до уже почтенного мужчины с пышными седыми усами.

– Марсель! – всхлипнула новая подруга Марины, наконец-то отпустила ее плечо и кинулась целовать экран.

Марина выдохнула, но к ней тут же бросилась какая-то пожилая дама, расцеловала и начала говорить что-то очень проникновенное, время от времени прижимая к глазам платок. Марина погладила ее по руке и обняла. Это помогло, женщина улыбнулась сквозь слезы, а откуда-то вдруг появилась стройная девушка в фартуке с подносом, уставленным закусками, Марина взяла себе канапе и стала смотреть на фотографии: малыш на велосипеде, школьник, подросток с друзьями, свадебные снимки, а вот Марсель уже с собственным ребенком, а вот какой-то большой праздник. Она вдруг ужасно расчувствовалась, опять вспомнила про маленького Алешу, про скоротечность и бренность бытия и всхлипнула, видимо, довольно громко. Ее тут же кинулись обнимать и утешать, а кто-то принес рюмку, содержимое которой Марина послушно выпила – поминки же, нельзя отказываться, и ей тут же принесли другую, каждые пять минут кто-то ее обнимал, целовал и что-то говорил. Марина кивала, обнимала в ответ, вытирала свои и чужие слезы и послушно выпивала и ела все, что ей приносили. Она неожиданно почувствовала себя здесь совершенно своей – никто, ни один человек не усомнился в том, что она одна из них. Оказалось, она очень нужна этим людям, она была тут неслучайно, это была ее миссия: она должна была прийти, чтобы их утешить, ведь, как только что выяснилось, она отлично умела утешать. Нет, у нее не было каких-то особенных слов утешения – у нее сейчас вообще не было слов, по-английски никто не понимал, – так что Марина перешла в беззвучный режим, и оказалось, что утешать людей как раз лучше всего именно без слов. Она кивала, смотрела с пониманием, сочувствовала и соболезновала всем сердцем, раскрывала объятия, что-то причитала, поддерживала. Скоро она совсем освоилась и даже начала пытаться говорить по-французски – ей вдруг показалось, что у нее отлично получается, и все ее понимают, иначе ее бы не обнимали и не целовали так искренне. Она осмелела и решила пройтись по дому. В руках у нее была тарелка с закусками. Надо сказать, приготовлено все было довольно вкусно, но ассортимент был не очень большой, в основном какие-то слоеные пирожки, канапе и нарезанный сыр. Марина с аппетитом жевала и тут увидела группу людей, которая стояла, склонившись над длинным столом, так ей показалось. Она подумала, что там могут оказаться закуски поинтереснее и подошла ближе, заглянув через плечо стоящего ближе всех к ней мужчине. Тот вздохнул и сказал:

– Марсель… Марсель…

– Уи, – кивнула Марина и от ужаса чуть было не уронила тарелку с закусками.

Это был не стол. Это был гроб, а в нем возлежал сам виновник торжества. Как сказали бы наиболее верные клиенты Сём Сёмыча, «как живой, батюшки, как живой». Вдоль почившего Марселя стояли пришедшие проститься с ним близкие с тарелками и бокалами в руках, тихо переговаривались, выпивали и мирно закусывали, причем некоторые совершенно бесцеремонно крошили слоеными пирожками прямо на черный Марселев костюм. Несколько минут Марина не могла выйти из блиц-комы, потом повернулась и тут же уперлась в ту самую даму, которая и завербовала ее на это мероприятие, бросившись на шею в туалете.

– Марсель, – сказала ей Марина и постаралась изобразить на лице максимальное удивление, но никакого объяснения присутствию Марселя на собственных поминках не получила. Ее знакомая была уже изрядно навеселе, но на всякий случай дважды поцеловала Марину в щеки. Марина вдруг вмиг поняла – это странно, это ужасно странно, у нас так не принято, она здесь чужая, а значит, нужно выбираться отсюда как можно скорее, сейчас самое время позвонить Алеше. Сколько она тут уже пробыла? Часа два? Боже мой, Алеша наверняка беспокоится, концерт мог уже закончиться. Марина пробралась к уютному диванчику, пристроила тарелку на низкий столик, открыла сумку… и остолбенела. Телефона в ней не было.

Телефона в сумке и не могло быть, она же сама поставила его заряжаться в машине, потому что ночью зарядить забыла, учитывая все события, которые обрушились на нее снежным комом. На всякий случай Марина еще раз пошарила в сумке обеими руками, потом вытащила оттуда все содержимое, разложив все рядом с собой на диване, – ей было безразлично, кто и что о ней подумает, в конце концов, они все уже стали тут практически одной семьей, – но телефон не нашелся. И тогда на Марину нахлынула паника – кошмарная, ужасная, черная, беспросветная паника! Она понятия не имела, где находится, она не знала, как втолковать этим людям, что с ней случилось, – и не только потому, что они почти не говорили по-английски. Как она могла взять и признаться, что притащилась на чьи-то похороны самозванкой? Ни одному приличному человеку такое не могло прийти в голову! Взвалить вину на пожилую женщину, убитую горем, рассказав, что та привела Марину насильно, она не могла. И даже вариант, при котором Марина продолжала бы притворяться своей и просто попросила кого-нибудь вызвать ей такси, тоже не подошел бы – она понятия не имела, как называется то место, куда ей надо было ехать! Женас? Женат? Жанет? Она же так его и не запомнила. Марина запихнула все свое нехитрое барахло обратно в сумку, сделала глубокий вдох и разрыдалась. Громко и безутешно. К ней тут же подсели люди с тарелками и рюмками, стали гладить по спине и успокаивать, а она рыдала и рыдала, как в тот раз, когда в детстве мама опоздала за ней в детский сад, и она была уверена, что маму сожрал дракон, а потом сожрал и папу, и бабушку и сейчас сожрет воспитательницу Татьяну Андреевну и закусит самой Мариной. Она всхлипывала и громко сморкалась в чей-то платок, слезы лились рекой, и их становилось только больше – видимо, за компанию, потому что рядом с Мариной рыдало уже несколько человек. Она осознала, что, возможно, никогда больше не увидит свою Катю, что ее муж, робкий рохля и совершенно несамостоятельный человек, будет метаться по чужой стране, пока его не подберут сердобольные люди и не пристроят в какой-то приют, специально предназначенный для таких беспомощных существ. Но самое страшное, отчего у Марины перехватывало дыхание и темнело в глазах, – она понятия не имела, как объяснить это ужасное происшествие маме и бабушке, если они когда-нибудь ее найдут. И в тот самый момент, когда чужой платок уже промок насквозь, а голова у Марины закружилась то ли от нехватки, то ли от избытка кислорода, она вдруг услышала Алешин голос:

– Марина! Господи! Как тебя сюда занесло?

Она не помнила, как ее запихнули в машину, потому что окончательно растрогалась, когда ее долго не хотели отпускать, а кто-то из женщин в черном даже попытался дать ей с собой букет, который только что украшал интерьер в непосредственной близости от почившего Марселя, но Марина отшатнулась от него с такой прытью, что до уговоров не дошло.

– А чего такого? – рванул с места в карьер Алеша, как только они пересадили Франсуазу и Клода на их мопед, все еще припаркованный в Деревне Великого Праздника, как назвала ее про себя Марина, и остались в машине одни. – Чего цветочки не забрала? Отличная икебана, ленту только траурную оторвать, и можно пользоваться.

– У-у-у, – простонала Марина. – Ничего мне не говори. Пожалуйста, Алеша, ничего не говори.

– Ты можешь мне объяснить, как тебя туда занесло? Можешь или нет?

– Я уже говорила. Меня увезли. На автобусе.

– Про автобус я как раз все знаю, мы только благодаря ему тебя и нашли, но как, Марина, как тебя угораздило? Похороны?! Почему ты им сразу не сказала?

– Что? Что я должна была сказать? Что я вообще никто? Что я к ним приблудилась? И что бы они обо мне подумали?

– Угу. Зато сейчас они чего только не подумали, когда мы к ним ворвались тебя освобождать.

Как выяснилось, нашли несчастную Марину исключительно благодаря тому самому кузену, который работал в полиции и иногда одалживал Франсуазе и Клоду «для настроения» свою форменную одежду. Марине ужасно повезло – когда она садилась в автобус, ее увидела Франсуаза и тут же помчалась к Алеше, пытаясь объяснить, что случилось, по-французски, для наглядности долго гудела, махала руками и крутила воображаемый руль, но он отказывался верить, что его жена, отлучившись на пять минут в туалет, могла настолько резко поменять свои планы и уехать в неизвестном направлении в компании совершенно незнакомых людей. На звонки, однако, Марина не отвечала, и Алеша заволновался, а Франсуаза тем временем начала разыскивать кузена-полицейского, который, как выяснилось полчаса спустя, тоже отключил телефон и активно праздновал в свой законный выходной на соседней улице, но сразу же отозвался на призыв о помощи. Нет, он не стал пробивать номер автобуса: полицейским в этом тихом сказочном регионе не требуется ни сложной аппаратуры, ни доступов к секретным базам данных, они и так наперечет знают всех местных жителей, причем до седьмого колена, так что необходимость в содержании архивов здесь тоже отпадает. Да и вообще, методы и технологии не сильно изменились со времен «Жандарма из Сен-Тропе». По описанию «белый маленький автобус, на боку флажки» кузен сразу же все понял и рассказал, что автобус принадлежит Жаку, а раньше на нем ездил его дядька, который до пенсии возил рабочих на местную молочную ферму, но Жак вдруг решил развивать туристический бизнес, то есть возить сюда иностранных богатеев, которые хотели бы купить полуразвалившийся замок или инвестировать свои накопления в виноградники, поэтому он закрасил нарисованную на автобусе веселую корову, чуток его подремонтировал, понарисовал флажков, но, за неимением туристов и потенциальных инвесторов, стал принимать заказы у односельчан, если им нужно было массово куда-то выехать. Найти телефон Жака труда не составило, и он, конечно, сразу отрапортовал, кого и куда сегодня возил. Франсуаза, Клод, кузен и бледный, перепуганный Алеша загрузились в машину и отправились на поиски.

Домой они вернулись уже в сумерках, Марина бесконечно извинялась на всех языках, обнимала Франсуазу, которая все это время продолжала хохотать и изображать всех участников сегодняшнего события – от Мишеля Мармитона до кузена- спасителя. Потом был ужин, но Марина так чудовищно устала, что в очередной раз извинилась и отправилась спать. Завтра рано утром они с Алешей должны были ехать дальше, их в своем винограднике уже ждала пухлая Оля из далекого прошлого.

Бабушка всегда говорила, что нельзя вставать на крышку водопроводного люка, и сейчас Марине казалось, что она на нее все-таки встала и улетела вниз со страшной скоростью, а напоследок ее еще хорошенько пристукнуло по голове этой самой крышкой. Марина стянула черное платье, достала с полки из шкафа чистое полотенце и собралась пойти в душ, но на минуту присела на край кровати – у нее совершенно не было сил, голова гудела, да еще все эти незнакомые перемешанные напитки перепутали ей все мысли, опухшие глаза не открывались, и тут где-то рядом зазвонил телефон, она похлопала рукой по кровати, нащупала его и с трудом нажала на зеленый кружок. Она была уверена, что это Катя и поэтому сказала:

– Доченька!

– Что у вас случилось? – раздался из телефона строгий голос ее собственной матери, Марина мгновенно открыла глаза и попыталась максимально собраться и сосредоточиться, но, наверное, устала для этого слишком сильно.

– Мама, – тихо выдохнула она. – Все хорошо.

– Вас кто-то обидел? Тебя кто-то обидел? – прокричала трубка.

Марина не знала, каким образом и ее мама, и ее бабушка всегда могли попасть своими словами точно в цель, в самое больное или самое открытое место. Конечно, ее никто не обижал, но вот эта фраза – «Тебя кто-то обидел?» – могла обезоружить любого человека, вне зависимости от чина, статуса или возраста. Ведь у каждого в жизни непременно всегда находился тот, кто когда-то его обидел. Так что эта фраза безотказно отпирала самую чувствительную душевную дверку, стоило только дать слабину.

– Нет! – громко и предательски всхлипнула Марина.

Больше говорить ей ничего и не пришлось, потому что мама, конечно же, «так и знала». И о том, что русских нигде не любят, и о том, что мошенники во всем мире охотятся именно на таких несобранных и добродушных людей, как Марина и Алеша, которых ни в коем случае не надо было отпускать одних, потому что «сидели бы на даче» всегда и во все времена было идеальным способом сохранения спокойной и безопасной жизни. И о том, что деньги запросто вытаскивают из сумок, да что там, из сумок, только вчера в новостях показывали сюжет, как женщины на этих ваших модных курортах вынуждены просто привязывать себя ремешками от сумок к стулу, и – что вы думаете – сумки крадут вместе со стульями! В тот момент Марина еще хотела спросить: «И вместе с женщинами?» – но не смогла и не стала. Мама все распалялась, рядом с ней отчетливо суфлировала бабушка – о том, что аферисты не дремлют, охотятся на паспорта, на ключи и драгоценности, и оглянуться не успеешь, останешься посреди этой глуши, и есть никто, и звать никак, и не нужны мы там никому. А чтобы восстановить паспорт, надо же ехать в посольство, или как его, да, точно, в консульство к консулу и объяснять, да, Марина, что ж теперь делать, придется объяснять, как у вас, таких растяп, украли все документы и сумку, а потом они будут устанавливать ваши личности, а ведь никто даже не сможет подтвердить, кто вы такие, а хотя нет, да, мама, ты права, там ведь есть Оля, это же она их, дураков, пригласила, а они и поперлись на старости лет, ну хоть Оля разумный человек, мать ее всегда была такая умница, на руководящей должности всегда, сколько лет, и только грамоты от руководства, и премии…

– Мама… – не выдержала Марина. Она вдруг почувствовала, что начала уплывать куда-то далеко-далеко, и выдохнула в телефон: – Все плохо мама, очень плохо…

– Плохо? – уточнила мама.

– Да, – подтвердила Марина

– Ты что, выпила? – осторожно переспросила ее мать.

– Да! – громко и смело сказала Марина.

– Почему? Марина, ну как же можно, вы же лицо страны, ты же педагог…

– Потому что Марсель! – перебила ее Марина. – Он умер! – после чего отключила телефон и немедленно отключилась.

Ей снилось, что она маленькая и мечтает о коньках. Собственно, это был почти не сон, а воспоминание, потому что в ее жизни именно так и было: она обожала смотреть по телевизору фигурное катание и воображала себя фигуристкой. Непременно в парном катании, непременно с красивым, статным партнером, за которого она потом, когда вырастет, конечно же, выйдет замуж. Марина кружилась перед телевизором по паркету в шерстяных носках, время от времени выслушивая реплики от главного тренера: «Осторожно, упадешь» или «Смотри, голова закружится». Главным тренером, разумеется, была бабушка, по окончании номера она всегда хлопала, но никогда не ставила Марине «шесть-ноль», чтобы «было, куда стараться». Мариночка очень старалась и мечтала кружиться не по паркету в носках, а по настоящему льду в самых настоящих белых фигурных коньках, но коньки ей не покупали по причине невероятно высокой травмоопасности этой спортивной обуви, несмотря на все аргументы маленькой Марины о том, что она ни разу не видела по телевизору фигуристов, загипсованных с головы до ног – а именно от этого предостерегала бабушка, но Марина все равно мечтала о чуде, и однажды оно свершилось! Мамина двоюродная сестра тетя Мила появилась на дне рождения своей племянницы с большой белой коробкой, перевязанной атласной красной лентой. Тетя Мила всегда дарила необыкновенные подарки – они были красивые, а не практичные и удобные как, например, коричневые шерстяные рейтузы, которые так любила дарить Марине бабушка. Коробка уже сама по себе была такой красивой, что могла бы сойти за отдельный подарок: уже при первом взгляде на нее у Марины в голове быстро возникла планировка потрясающей пятикомнатной квартиры для кукол, но, когда она развязала атласную ленту и заглянула внутрь… Ей показалось, что от счастья она взлетела прямо под потолок к люстре-тарелке, и в глазах у нее засияли яркие огни. В коробке были коньки! Те самые, из ее мечты, – фигурные, ярко-белые, идеальные! Такой радости Марина потом не испытывала, пожалуй, никогда в жизни, даже когда ей показали новорожденную Катю – та была уж очень похожа на пельмень и немного, самую чуточку расстроила Марину, хоть она никогда и никому в этом не призналась. А коньки она сразу прижала к груди и онемела от восторга.

– Ну спасибо, – сказала ее мама тете Миле каким-то не очень настоящим голосом, а Марина смотрела то на коньки, то на тетю и в точности знала, что именно чувствовала Золушка, когда ее навестила фея-крестная.

– Сейчас как раз осень начинается, скоро и морозы, – сказала тетя Мила. – Я специально купила на размер побольше, чтобы сначала на два носка надевать, а потом и на всю зиму хватило покататься! Ты ж моя фигуристка! – И поцеловала Марину.

Весь вечер после ухода гостей Марина кружилась по комнате в обнимку с коньками. Это был лучший день рождения в ее жизни, только жаль, что у мамы почему-то испортилось настроение. Она смахивала в ладонь крошки со скатерти и ворчала.

– Я так люблю тетю Милу! – воскликнула Марина, совершая очередной паркетный пируэт.

– Давай-давай, – вдруг сказала мама, – люби-люби. Думаешь, тетя твоя добра тебе желает, думаешь, хорошему тебя научит?

Марина остановилась и ничего не поняла. Потом она довольно часто вспоминала ту фразу, но поняла ее только пару лет назад. Она разрешила себе ее понять, хотя делать этого и не хотелось. Некоторые люди должны оставаться идеальными, как бы они ни поступали, и даже совершив отвратительный выкрутас и будучи застуканными за плетением паутины интриг с липкими руками, они все равно не имеют права разбить у нас в сердце хоть один хрустальный шарик со своим именем.

Конечно, Марине хотелось как можно скорее бежать в новых коньках на каток, но бабушка, осмотрев тонкие лезвия, строго сказала «нет». Марина тут же расплакалась. Бабушка усадила ее на стул перед собой и спокойно объяснила, что любое обучение должно проходить поэтапно. То есть сначала Марина должна научиться ходить в коньках по квартире. Разумеется, с чехлами и, разумеется, только по ковровой дорожке в коридоре. И не держаться за стены. Уже на следующий день Марина носилась по коридору, как заведенная, на коньках с чехлами и требовала вести ее на улицу. В следующие несколько недель папа был ужасно занят на работе, а мама с бабушкой ссылались на крайне неблагоприятный прогноз погоды – то морозы никак не наступали, то холодало слишком сильно. Наконец бабушка сдалась и сказала, что завтра они с Мариной отправятся на первую тренировку. Коньки, однако, с собой не взяли, потому что первая тренировка означала выбор правильного льда – так объяснила бабушка и, к Марининому удивлению, повела ее вовсе не на каток, а в сторону городского парка, в небольшой лесок, где школьники на тропинках раскатывали ледянки – ледяные дорожки метра полтора длиной: разбежался – и катись себе.

– Вот, – сказала бабушка, – я думаю, здесь можно будет начать.

Марине хотелось расплакаться, но, с другой стороны, это был какой-никакой лед, а не паркет, так что можно было считать, что она уже неплохо продвинулась на своем пути к олимпийской медали. И на следующий день они с бабушкой пошли в парк, где бабушка уселась на лавочке возле ледянки, а Марина села рядом и стала снимать валенок. Она была уверена, что коньки у бабушки, в ее огромной сумке.

– Нет, ну что ты, – сказала бабушка. – Кто же тебе сказал, что учиться кататься на коньках нужно на коньках?

– Все, – пожала плечами Марина. – И Маша, и Юля ходят на каток и катаются там на коньках, и Оксана из нашего подъезда тоже катается. На коньках!

– Значит, они все неправильно учились, – отчеканила бабушка. – И никаких чемпионов из них не выйдет, вот увидишь. А настоящие спортсмены начинают тренироваться на льду в валенках!

– В валенках? – удивилась Марина.

– Конечно, – убедительно кивнула бабушка. – Для устойчивости и стабильности. И равновесия. Вот попробуй, прокатись туда-сюда.

Марина проехалась валенками по коротенькой полоске льда и, к великой бабушкиной радости, чуть не упала.

– Видишь! – просияла та. – Тебе еще тренироваться и тренироваться. А вот когда ты достаточно хорошо и крепко будешь маневрировать на льду в валенках, мы наденем конёчки.

Они ходили в парк почти каждый день. Сначала Марина очень старалась, но потом поняла: как бы быстро она ни скользила, какие бы пируэты и «ласточки» у нее ни получались, до совершенства ей очень далеко. По вечерам у себя в комнате она надевала коньки и танцевала на крошечном коврике перед зеркалом платяного шкафа. Воображаемые зрители рукоплескали ей и бросали на лед, то есть на коврик, плюшевые игрушки. К весне коньки стали Марине совсем впору, даже без носков, но тогда лёд на катке уже подтаивал.

– Ничего страшного, – сказала бабушка, – зато ты отлично научилась кататься в валенках и, заметь, не получила ни одной спортивной травмы. А как только наступит осень и похолодает, мы тут же пойдем на каток и уже сразу на коньках!

Пролетело лето, наступила осень, но, когда Марина достала из коробки коньки, оказалось, они стали ей безнадежно малы, и их отдали дочке папиного начальника. Марина перестала мечтать о фигурном катании и, когда по телевизору показывали соревнования, уходила в другую комнату.

Но сейчас во сне она была настоящей балериной, она летела по сверкающему льду, делала изящные движения руками, прыгала, танцевала и кружилась, кружилась, кружилась…

– Господи! – простонала Марина и с трудом оторвала голову от подушки. Оказалось, она заснула, была уже глубокая ночь. Алеша лежал рядом, темноту в маленькой спальне разрезал яркий лунный свет в полоске между шторами.

– Ты жива? – спросил Алеша.

– Нет, – честно простонала она.

Он поднялся и молча принес ей стакан воды, Марина выпила его с жадностью, как цирковой верблюд.

– Я кружилась, – сказала она. – Во сне, сейчас. Я так кружилась, я была фигуристка и кружилась на коньках на льду.

– Странно, что не каталась на вертолетах, – ответил Алеша. В потемках было не видно, но ей показалось, он улыбается.

– Я никогда больше не буду пить ничего алкогольного, – опять застонала она.

– Да ты никогда и не пьешь.

– Вот поэтому! А тут столько всего свалилось. То есть влилось. Они тут что, все время пьют?

– Марина, они тут не алкоголики, они могут выпить пару бокалов вина за ужином или на праздниках. Или в отпуске. А ты сегодня не успела справиться с последствиями кальвадоса, как кинулась пить все подряд. Что ты там пила?

– Где? – удивилась она.

– Там, где ты несколько часов прикидывалась профессиональной плакальщицей.

– Перестань, прошу тебя, мне и так ужасно стыдно.

– Еще бы.

– Там было что-то крепкое… Или некрепкое. Или сначала крепкое, а потом вроде бы стало послабее. Я не знаю, Алеша, я не разбираюсь. Я же думала, это поминки, надо три рюмки – и все. Так положено, значит, надо, – такие правила. Я же приличный человек. Надо чтить традиции. Кто знал, что у них, у этих французов, не похороны, а балаган! Как это можно: тут покойник, а вокруг все едят, ходят, болтают, как на вечеринке. На него крошки сыпались! Господи, никогда теперь этого не забуду.

– Он был не француз, а голландец.

– Кто?

– Почивший.

– Откуда ты знаешь?

– Кузен Франсуазы рассказал. Там вообще половина народу были голландцы, на этом… мероприятии.

– Неудивительно, что я ничего не понимала. А как ты тут всех понимаешь? А они меня все понимали, представляешь!

– Представляю. Что там понимать? Плачь да закусывай. Так вот, этот голландец, он был, судя по всему, очень компанейский дядька, застолья любил, праздники. И захотел, чтобы с ним вот так попрощались. Его жена, то есть вдова, сказала Франсуазе, мол, он говорил: «Это что еще такое? Будете есть без меня, пить без меня? Мне же обидно. Так что нет уж, дайте и мне в последний раз поприсутствовать».

– Странная традиция.

– Это не традиция. Голландцы вообще такой народ – каждый сам себе традиция. И каждый уважает решение другого человека. Захотел он, чтобы его вот так хоронили? Да пожалуйста. Кто-то по старинке в церкви, а кто-то – видишь, праздник с песнями и танцами просит устроить. Марина? Ты что? Ты плачешь?

– Мир такой жестокий, Алеша! – вдруг всхлипнула она.

– Ты еще не протрезвела?

– Алеша! Ну почему ты так со мной? Вот видишь, и ты жестокий. В мире столько жестокости… А Марсель, он был хороший человек…

– Ты же его даже не знала.

– Знаешь что? Знала, не знала… Если его любили столько женщин! Там было столько женщин, и все переживали, все его любили. Так вот, если его любили столько женщин, он был очень хороший человек!

– Прекрасно. Давай спать.

– Алеша?

– Что?

– А вот скажи…

– Марина, можно в другой раз? Я очень устал.

– Нет, это важно. Надо сейчас. Спросить.

– Хорошо. Что ты хотела?

– А почему ты меня никогда не шлепал?

– В каком… смысле?

– В смысле, как Клод Франсуазу давеча. Намедни… Вчера? Ну тогда, когда мы в шкафу, а у них была… близость. Ты меня никогда не шлепал.

– Чтобы ты меня убила? Или сдала в полицию?

– То есть я вот такая закостенелая, по-твоему?

– Как хорошо все-таки, что ты не пьешь, это просто невыносимо…

– Ой.

– Что?

– Ой! А если вдруг кто-то узнает в педколлективе! Про то, что я выпила лишнего за рубежом! Это же не дай бог! Я же педагог!

– Марина, пожалуйста, хватит колобродить, никто не узнает!

– Что я себе позволила!

– В твоем коллективе и не такое себе позволяют, уж поверь мне…

– Ты это сейчас о чем?

– Ни о чем. Спи.

– Нет, ты мне скажи! Раз уж начал.

– Марина, я уже наговорился дальше некуда! Особенно с твоей мамой!

– Моя мама тебе звонила??

– Конечно! Сказала, что ты спиваешься.

– Боже, какой кошмар. А ты чего?

– Я подтвердил.

– Алеша! Что ты ей наговорил?

– Ничего. В основном говорила она.

– А ты?

– Я кивал. Как обычно в разговорах с твоей мамой. Другие формы коммуникации с ней как-то не очень возможны.

– Ужас… Ужас и кошмар. Божечки, как же хочется сбежать…

– Вот завтра и сбежим, спи.