Спектакль хорошо шёл, потому что все мы как каменные были, приучены и к страху и к мучительству: что на сердце ни есть, а своё исполнение делали так, что ничего и не заметно.

Со сцены видели и графа и его брата – оба один на другого похожи. За кулисы пришли – даже отличить трудно. Только наш тихий-претихий, будто сдобрившись. Это у него всегда бывало перед самою большою лютостию.

И все мы млеем и крестимся:

– Господи! помилуй и спаси! На кого его зверство обрушится!

А нам про Аркашину безумную отчаянность, что он сделал, было ещё неизвестно, но сам Аркадий, разумеется, понимал, что ему не быть прощады, и был бледный, когда графов брат взглянул на него и что-то тихо на ухо нашему графу буркнул. А я была очень слухмена и расслыхала: он сказал:

«Я тебе как брат советую: ты его бойся, когда он бритвой бреет».

Наш только тихо улыбнулся.

Кажется, что-то и сам Аркаша слышал, потому что когда стал меня к последнему представлению герцогиней убирать, так – чего никогда с ним не бывало – столько пудры переложил, что костюмер-француз стал меня отряхивать и сказал:

– Тро боку[46], тро боку! – и щёточкой лишнее с меня счистил.