Приходит к графову брату, а у того уже у зеркала свечи зажжены и опять два пистолета рядом, да тут же уже не два золотых, а десять, и пистолеты набиты не пустым выстрелом, а черкесскими пулями.

Графов брат говорит:

– Пуделя у меня никакого нет, а вот мне что нужно: сделай мне туалет в самой отважной мине и получай десять золотых, а если обрежешь – убью.

Аркадий посмотрел, посмотрел и вдруг – Господь его знает, что с ним сделалось, – стал графова брата и стричь и брить. В одну минуту сделал всё в лучшем виде, золото в карман ссыпал и говорит:

– Прощайте.

Тот отвечает:

– Иди, но только я хотел бы знать: отчего такая отчаянная твоя голова, что ты на это решился?

А Аркадий говорит:

– Отчего я решился – это знает только моя грудь да подоплёка[45].

– Или, может быть, ты от пули заговорён, что и пистолетов не боишься?

– Пистолеты – это пустяки, – отвечает Аркадий, – об них я и не думал.

– Как же так? Неужели ты смел думать, что твоего графа слово твёрже моего и я в тебя за порез не выстрелю? Если на тебе заговора нет, ты бы жизнь кончил.

Аркадий, как ему графа напомянули, опять вздрогнул и точно в полуснях проговорил:

– Заговора на мне нет, а есть во мне смысл от Бога: пока бы ты руку с пистолетом стал поднимать, чтобы в меня выстрелить, я бы прежде тебе бритвою всё горло перерезал.

И с тем бросился вон и пришёл в театр как раз в своё время и стал меня убирать, а сам весь трясётся. И как завьёт мне один локон и пригнётся, чтобы губами отдувать, так всё одно шепчет:

– Не бойся, увезу.