Как и было обещано, Джон Брейден ей заплатил. Не слишком много. Но и не слишком мало.

– Я вам так благодарна, – сказала она. – Вы правы, я должна сама зарабатывать деньги.

– Деньги – могучая сила, Софи Морель.

Она спрятала деньги в кухонной кладовке за бутылками с моющими и чистящими средствами. Там Элис и за миллион лет их не нашла бы.

Ферма Брайденов, может, и выглядела несколько неряшливо, заваленная пустыми жестянками из-под креозота, засохшими экскрементами животных и ржавеющим сельскохозяйственным оборудованием, зато там правила доброта. Никакой особой сентиментальности по отношению к животным там не наблюдалось, но и никакой жестокости тоже. «Почва здесь чертовски вредная, – говорил Джон. – С вершины этого холма и до самых Меловых гор в ней жуть сколько извести и мела. А здесь, ближе к нам и вплоть до заливных лугов, она закисленная и чересчур песчаная. Так что… я предпочитаю держать коров галлоуэйской породы с черной спиной[24]. Они традиционно выносливые. А еще я держу седлистых свиней».

Двое младших детей Брайденов – «Они у нас неожиданно поздние крокусы, – говорила о них Шейла. – Большой был для нас сюрприз. Я-то думала, мы на Джонно и Клэр остановились», – беззлобно дрались из-за места в старом тракторе, качались на ветвях деревьев, шлепали по лужам.

– Если ты ищешь Джонно, – сообщила Шейла, – то он к Эвансам на ферму пошел, там помочь надо. Мы всегда друг другу помогаем, соседи все-таки.

– Да нет, я вовсе его не ищу.

– Нет? Ну и ладно. – Шейла улыбнулась.

Сенокос был в самом разгаре.

Джонно уже успел кое-чему научить Софи, и она знала, что в такие моменты фермеры одалживают друг другу трактора, а доблестные мужи Пойнсдина пребывают в состоянии боевой готовности. Разговоры за столом идут исключительно о погоде и количестве убранного сена.

Даже Софи понимала, что урожай сена может быть загублен в один день, так что все жители Пойнсдина, молодые и старые, высокого или низкого происхождения, приучены во время сенокоса следить за появлением даже клочка подозрительного облака, а также за сменой ветра. Собирая в окрестностях фермы куриные яйца, Софи наткнулась на младших Брайденов, которые несли вахту на северном поле, запасшись домашними булочками с глазурью и бутылкой шипучки.

Дождь то собирался, то раздумывал идти, и тогда Джон Брайден сразу бросал приказ всем выйти на поле.

Там развивалась поистине бешеная активность. Люди трудились от зари до темна, стремясь как можно скорее скосить траву и выложить ее в валки. Птицы, гнездившиеся в траве, были обречены на отчаянный исход и взлетали с земли с дикими криками; кролики и мыши бросались врассыпную, ища спасения. Не один мохнатый окровавленный трупик кролика был подобран косцами и дома отправлен в кастрюлю.

Пронзительные крики зверьков то и дело заставляли Софи морщиться и отворачиваться.

К ней подъехал Джонно на взятом взаймы тракторе. Торс обнажен. Весь в поту, на который налип изрядный слой пыли.

– Что случилось?

От жары воздух между ними как бы пульсировал.

Софи посмотрела на него сквозь слезы. Все ее лицо было в грязных потеках.

– Я как-то не догадывалась, что могут пострадать животные.

Трактор тоже был весь грязный – в пыли, навозе и, как подозревала Софи, в крови убитых зверьков, – и так рычал, что она с трудом расслышала ответ Джонно, но ей показалось, что он сказал что-то вроде: «Ничего, привыкнешь».

Сено требовалось ворошить, прежде чем скатывать его в тюки и грузить на тележки. «Легкая работа, в самый раз для девушек», – сказал Джон Брайден. Но, как оказалось, шутил. Через некоторое время каждая мышца в теле Софи вопила от боли, одежда была насквозь мокрой от пота. Грузить тюки на телеги оказалось еще тяжелее – тут на помощь пришел бочонок деревенского сидра, припасенный под зеленой изгородью, из которого каждый понемногу угощался.

Если Джон Брайден не работал на тракторе, то, тяжело ступая, ходил с одного поля на другое, проверяя работу других. «У сена запах должен быть легкий, травянистый, – говорил он. – А если запах кислый и немного сладковатый, значит, там завелась плесень».

Софи казалось, что сено пахнет свежестью, солнцем и фруктами. Это вызывало у нее восторг, и она снова и снова черпала руками это колючее богатство и вдыхала аромат полевых цветов и трав.

Это было… как бы самой сутью лета, плодородия, и позволяло понять, как приятно порой уступить чувствам. И подумать о том, что зимой такой вот клок сена способен накормить животное.

К субботе тюки сена были убраны в сенной сарай. «Слава Богу, Джон догадался заранее об этом подумать и построил этот сарай, – говорила Шейла. – Уж больно нам не хотелось накрывать стога парусиной или брезентом, как приходилось делать моим родителям. А однажды они с этим припозднились, так Билла Ярна молнией убило, когда он на стог залез и пытался его накрыть».

По случаю окончания страды в фермерском доме устроили обильный ланч. Софи отрядили угощать присутствующих сэндвичами, и она ходила с огромным блюдом, предлагая: «Кому с яйцом? Кому с рыбным паштетом?»

Все были страшно голодны. Каждый, казалось, был готов съесть лошадь. И выпить бочку сидра.

Джонно о чем-то беседовал с Грэмом, братом Линды Севедж, когда Софи подошла к ним с полупустым блюдом и предложила сэндвичи.

– Твоя мама говорит, что можно сделать еще, – сказала она и потянула носом, чуя в воздухе солнечное тепло и запах земли, глубоко въевшейся в кожу после полевых работ. – Сухая трава, чуточку ежевики и яблок, старые рубахи и капелька мыла – да такой аромат можно разливать в бутылки и продавать! – Джонно в ответ на ее слова рассмеялся, а Грэм натянуто улыбнулся.

Руки и плечи у Софи немного обгорели на солнце, и Джонно, ласково коснувшись ее воспаленного предплечья, сказал:

– Ты бы это чем-нибудь смазала.

А Грэм, жуя сэндвич с рыбным паштетом, тут же спросил специально для Софи:

– Ты с нашей Линдой вечером встречаешься?

– Конечно, – чуть помедлив, ответил Джонно.

Грэм выбрал себе еще один сэндвич.

– Сестрица моя – девушка порядочная. И, к счастью, семейного темперамента не унаследовала. Он мне достался. – И это тоже говорилось специально для Софи. – После смерти отца я один в ответе за всех женщин в нашей семье.

Софи снова отправилась на кухню, а когда через некоторое время вернулась с полным блюдом свежих сэндвичей, Грэм уже отошел и разговаривал со старшим Брайденом, Джоном.

– Насчет чего это он меня так старательно предупреждал? – спросила Софи, глядя Джонно в глаза, словно обведенные полоской пыли.

– Просто он сестру защищает.

– Ну и что? Я-то какое к этому отношение имею?

– Грэму приятно считать себя настоящим мужчиной, – сказал Джонно. – Постарайся понять меня правильно: вообще-то, он хороший парень, но часто видит вещи не такими, какими они являются на самом деле.

Софи переварила эту сложную мысль и сказала:

– Ясно, – хотя ничего ей ясно не было.

Джонно усмехнулся, и эта усмешка свидетельствовала о том, что ему ведомы такие вещи, о которых она ни малейшего понятия не имеет.

– Да ладно, не бери в голову.

Как только мужчины вышли во двор покурить, двое младших Брайденов, воспользовавшись этой возможностью, стащили с блюда оставшиеся сэндвичи и пирог. Их мать и Софи наблюдали за этим мелким воровством.

– Ну вот, ты хоть немного отвлеклась от чтения своих книжек, – сказала Шейла, прислонясь к кухонному шкафу. – Для девушки такая работа куда более естественна. А когда замуж выйдешь, тебе держать всю эту чушь в голове и вовсе не захочется.

– А разве чтение книг – это так плохо?

– Конечно, нет. Только тебе все твои силы для семьи понадобятся. – Шейла стряхнула хлебные крошки с фартука из сурового полотна. – Ты же все-таки хочешь замуж, насколько я понимаю? Хочешь детишек иметь? – Она мотнула подбородком в сторону своих проказников, корчивших друг другу рожи. – Дети – это самое лучшее в жизни, знаешь ли. Нелегко с ними, но это самое лучшее. А оставаться старой девой… – было заметно, с какой осторожностью она подбирает слова, – …это, пожалуй, и вовсе женской натуре противно.

– Но ведь помимо детей на свете много и всего другого, разного, верно?

Шейла не ответила. После сенокоса и уборки урожая в ней явно скопилась усталость. Она нашарила на кухонном столе жестянку с табаком, свернула две самокрутки и одну предложила Софи.

– Приятно было все время тебя под рукой иметь. – Она потрепала Софи по плечу. – Я тебя уж и полюбить успела. Может, я некстати скажу, да только беспокоит меня, что ты все у этого священника в доме живешь. Обстановка там уж больно странная. Очень даже. – Она немного подумала. – Да нет, это прекрасно, что они так много времени церковным делам уделяют, но, по-моему, такой молодой девушке, как ты, жить с ними вместе не годится.

Софи хотела спросить, почему. А еще ей вдруг показалось, что Шейла с легкостью могла бы кое-что разъяснить ей насчет секса, но тут внимание Шейлы отвлекли преступные действия ее малолетней дочери, с ножом приступившей к фруктовому кексу, и она бросилась спасать кекс.

Вернувшись домой, Софи первым делом столкнулась с Элис, которая кралась по коридору одетая так, как всегда одевалась для визитов к леди Инид. На голове у нее, естественно, была шляпка, которую лучше было бы снять и больше никогда не надевать, чтобы не позориться.

– Где ты была?

– На холме, в Хоум-фарм.

– А, у твоих новых друзей.

Только бы спрятанные в карман монеты не зазвенели, думала Софи.

– А о том, что ты должна была помочь преподобному отцу с отчетами, ты забыла? – Элис обхватила руками талию, в последнее время несколько растолстевшую, словно желая ее защитить. – Он, кстати, хотел тебя видеть. И нужно еще картошку к ужину почистить. А пока будешь этим заниматься, поразмысли заодно над тем, что люди вроде Брайденов у тебя за спиной над тобой же будут смеяться и пальцем на тебя показывать.

Ох, Элис, думала Софи, да я спорить готова, что ты никогда и в руках не держала свежескошенное сено.

И никогда не пила холодный сидр на полуденном солнце.

И тебе никогда не улыбался такой мужчина, как Джонно Брайден.

Возле двери в кабинет Осберта она минутку постояла, стараясь взять себя в руки, прежде чем шагнуть в преисподнюю.

Осберт особенно любил рассказывать историю о том, как он был призван для исполнения своей жизненной миссии и в ушах у него «прозвучал глас Божий». В правом ухе, не в левом – это он как-то особенно подчеркивал.

Но был ли то глас Бога?

У Софи на сей счет имелись свои соображения.

В своем дневнике она записывала местные шутки: «Пусть, мол, старый пустозвон думает, что трудится для Того, который на небесах, ведь на самом-то деле он трудится для меня, Люцифера, который в преисподней».

Бедняга Осберт.

– Войди. – Осберт сидел, согнувшись пополам, за письменным столом. Перед ним лежал открытый гроссбух с домашними расходами. Он в очередной раз вел сражение с цифрами, и выпадение радиоактивных осадков при взрывах его бешеного гнева могло быть весьма значительным.

Если один из таких взрывов заставал Софи врасплох, она старалась защититься с помощью скопившегося в ней злорадства. Ей было даже приятно вслух перечислить его недостатки. Взрослый человек, викарий, духовный пастырь – а совсем не умеете держать себя в руках. Да ведь это вас просто унижает! И т. д.

Убрав с сиденья стула стопку бумаг, она села и внимательно осмотрела комнату в поисках новых книг. Одна, видимо, последняя, валялась на полу. Софи придвинула ее к себе ногой и прочла название: «Женщина Уинтроп», автор – Аня Ситон.

Осберт, не поднимая глаз, пояснил:

– Это о первых поселенцах в Бостоне и о женщине, защищавшей пуританских священников и за это подвергнутой гонениям.

Софи минутку подумала.

– Вы хотите сказать, что этот роман посвящен женщине, которая осмелилась думать независимо, и ее заставили за это заплатить?

– Ах, Софи Морель, неужели ты считаешь, что у тебя на все есть ответы?

Окнам в кабинете Осберта так и не дано было испытать на себе преимущества занавесок, и любой, кто проходил по Чёрч-лейн, мог видеть, как преподобный отец склоняется над очередной проповедью. Таким образом его тяжкий труд становился всем очевиден, что, безусловно, повышало его статус в деревне. Может, большинство прихожан и недолюбливали преподобного Нокса, но все же говорили: «Он старается изо всех сил… трудится не покладая рук…»

Сутана, похоже, стала еще свободней болтаться на его тощем теле, в горящих глазах читалось отчаяние и с трудом сдерживаемое бешенство. Он указал Софи на колонку цифр и с раздражением бросил:

– Вот! У меня недостача в ¹/₆ пенса.

– Вы хотите, чтобы я все это перепроверила?

Он молча подтолкнул гроссбух по столу в ее сторону. Едва заглянув туда, она сразу поняла, где он ошибся.

– Вот здесь, в графе «Расходы», маленькая ошибка.

– Ты уверена?

– Вы поступления не туда записали.

– Должен ли я напоминать тебе, что Господь ожидает от нас смирения и скромности?

Большую часть времени, проведенного в «Дигбиз», Софи мечтала о тепле и о том, чтобы наесться досыта. А еще – о некоем убежище для души. Здешняя жизнь вызывала у нее иную реакцию. Больше всего ей хотелось стать умнее приемных родителей. А еще – как-то уколоть их, лишить спокойствия. Иногда же ее и вовсе преследовало непреодолимое желание засунуть обоих в мешок и утопить в реке. Или даже схватить нож и воткнуть каждому прямо в сердце.

Выбирать какое-то из этих наказаний было всегда приятно. И Софи сидела тихая и задумчивая, на самом деле мысленно перебирая варианты возможного убийства.

– Многие испытывают сложности в обращении с цифрами, – сказала она.

И тут же была вознаграждена, заметив, как обиженно Осберт нахмурился. Он очень не любил, когда ему напоминали о его недостатках.

Убрав на место гроссбух, Осберт встал, подошел к окну, сунул руки в болтающиеся рукава сутаны, словно ему было холодно, и сказал:

– А теперь поговорим о тебе. Миссис Нокс считает, что с тех пор, как ты вернулась, у тебя нет желания участвовать в нашем общем деле. Это весьма прискорбно.

В деревне преподобного Нокса считали человеком добрым. Странным, но добрым. Но Софи-то знала, чего стоит его доброта. Достаточно того, что вынесение любого наказания в первую очередь согласовывали именно с ним.

– Она чувствует, – продолжал Осберт, – что пребывание в школе тебя испортило, внушив отвращение к тяжелой работе. Права ли она? Это ведь она хотела отправить тебя в школу. Ей казалось, что учение пойдет тебе на пользу. Будет крайне печально, если в итоге ты отплатишь миссис Нокс непослушанием и неблагодарностью.

– Я постараюсь быть благодарной.

Воспламененный чувством собственной праведности и еще каким-то незнакомым ей чувством, Осберт то ли с обидой, то ли с гневом воскликнул:

– Но быть благодарной, моя дорогая, тебе, по всей видимости, чрезвычайно трудно!

Удивленная, она вскинула на него глаза. Что-то вроде сочувствия шевельнулось в ее душе. Что-то вроде понимания. И от этого вся ее предубежденность против него сразу как-то сникла.

– Я хочу для тебя только самого лучшего, Софи. Но и ты должна следовать моим указаниям.

– Скажите, почему вы не отослали меня назад, во Францию, когда умерла моя мать? Она же наверняка пыталась связаться со своей родней.

– Твоя мать долгое время была больна. И всякие решения давались ей с трудом. – Он тяжко вздохнул. – Хотя она, по-моему, все же написала несколько писем. Ответа, впрочем, ни разу не получила.

Софи снова принялась изучать книжные полки. Ей казалось, что Осберт говорит правду.

– Это вы или миссис Нокс выбрали «Дигбиз»? – спросила она.

– К счастью, я был знаком с мисс Чемберз, для которой помощь таким девочкам, как ты, – самое главное в жизни. – Он вернулся к прежнему занятию, но потом снова заговорил: – Ты ведь стала для нас настоящим подарком, знаешь ли. Даром Всевышнего. Нас-то с миссис Нокс Он детьми не благословил. И вдруг судьба привела к нам твою мать вместе с тобой. Мы дали вам кров и возможность жить в соответствии с наилучшими принципами. И теперь, наверное, не так уж неразумно с нашей стороны ожидать от тебя некого сотрудничества.

– Но в будущем я… – начала было Софи.

Осберт жестом прервал ее, потом долго смотрел в стол. В пол. В окно.

– Пока что все твое будущее связано с нами, – изрек он наконец. Однако Софии не сдалась:

– Но в будущем я все же намерена поехать в Париж и отыскать моих родственников. И узнать об отце.

– Боже мой! Да поезжай, пожалуйста! Но все в свое время. На самом деле я как раз собирался поискать документы твоей матери и кое-какие ее записи… Их не так много… у нее вообще всего было очень мало… но они, возможно, дадут тебе некий ключ к пониманию того, кто ты есть. – И он одарил ее своим знаменитым взглядом, известным всему Пойнсдину: «Благословляю тебя, дитя мое!» – Мне даже представить себе трудно, каково это – не знать, кто ты такой.

Он вовсе не собирался проявлять жестокость, уговаривала она себя. А потом вдруг решительно отвергла эту мысль: да нет, собирался!

– И моя главная цель – помочь тебе, направить твои мысли, узнать, чем они заняты. Утишить твои тревоги. Ведь в твоем возрасте возникает так много внутренних конфликтов и неразрешенных вопросов.

И снова в его голосе Софи послышалась искренняя забота. Но, привыкнув приписывать ему самые худшие намерения, она просто не знала, как эту заботу истолковывать.

Глаза Осберта вдруг вспыхнули. Адамово яблоко напряглось.

– Надеюсь, ты всей душой восприняла мой совет осторожней вести себя со здешними парнями? – Молчание. – Надеюсь также, что ты будешь со мной откровенна, если у тебя возникнут какие-то проблемы?

Осберт, Элис, ее собственное положение в этой семье, ее бессилие – все эти кандалы она просто обязана с себя стряхнуть.

– Скажите, пожалуйста, а где те деньги, которые моя мать привезла с собой? Мне бы хотелось их получить.

– Получить их и немедленно сбежать в Париж? Моя дорогая девочка, я просто не понимаю, откуда у тебя этот требовательный тон. Мы ведь все еще несем за тебя юридическую ответственность. Именно мы принимаем все решения. А деньги ты в свое время, конечно же, получишь. – Он бросил на нее сочувственный взгляд и прибавил: – Ты все-таки очень еще молода, Софи. Будь спокойна: твои деньги хранятся в надежном сейфе нашего почтового отделения. И как только тебе исполнится двадцать один, ты сможешь ими распоряжаться.

Их окружали сплошные книжные стеллажи грубой работы, сплошь забитые книгами в разноцветных, блестящих, ярких обложках, и в этих книгах говорилось о любви, страсти, сражениях, переворотах, теологии… И обо всем этом она так мало знала. Почти ничего.

– Я планирую найти работу. Возможно, в Лондоне.

– Ну, конечно, пожалуйста! – Снова искорка сочувствия. – И мы с миссис Нокс желаем тебе интересной, богатой событиями жизни, даже не сомневайся в этом. На самом деле я даже поговорил о тебе с миссис Тарбер, школьной учительницей, и нам обоим кажется, что работа с детьми – это как раз для тебя. Ей нужна помощь с младшеклассниками в плане развития у них навыков чтения. Эту работу было бы нетрудно совместить с твоими обязанностями по дому.

Осберт встал, обошел свой стол и остановился у Софи за спиной.

– Ты слишком молода, Софи, чтобы это оценить, но приход – вещь поистине драгоценная. В его рамках мы постоянно осуществляем заботу о душах людей, нуждающихся в руководстве и духовной пище. Это не самая простая задача, и мне, а также, разумеется, миссис Нокс, требуется помощь.

– А если я вовсе не о такой жизни мечтаю?

– Если ты как следует подумаешь, а я очень советую тебе это сделать, то пока у тебя никакой альтернативы нет. – Он вдруг уронил свои тяжелые руки на плечи Софи. – Пока ты не станешь взрослой, твой дом здесь. У нас в деревне. Ты привита к ней, как черенок к яблоне. – Софи охватила дрожь. – Но, насколько я понимаю, у тебя куда более высокие устремления. Этот мир полон искушений, но ты пока не понимаешь толком даже, как он устроен. Откуда тебе знать, как выжить в таком змеином гнезде, как Лондон? – Последние слова были произнесены с каким-то грозным шипением. – Неоткуда тебе было это узнать! Что наводит меня на весьма грустные мысли. – Осберт вдруг с силой стиснул ее плечи, потом слегка отступил, и она тут же вскочила.

– Я бы предпочла, чтобы вы ко мне не прикасались.

На это заявление он ничего не ответил, но, указав на ящик, в который только что убрал свой гроссбух, сказал:

– Ну что ж, спасибо за помощь. Если работа у миссис Тарбер тебе не подойдет, можно было бы подумать о месте библиотекаря. Нужно же чем-то занять твои чересчур развитые мозги.

Софи постаралась как можно скорее убраться из его кабинета.

Позже она записала в дневнике: «Я никак не могу решить: то ли он плохой человек, то ли хороший. Но в любом случае наклонности у него весьма странные».

Софи привыкла стоять в очереди возле телефонной будки – она частенько прибегала сюда, когда хотела, чтобы ее никто не подслушивал.

Если погода была теплая, стоявшие в очереди миролюбиво обменивались всякими полезными сведениями типа: «Автобус наш совсем сломался». Или: «Яблоки нынче в Винчелфорде невероятно дешевы». Зато в холодную погоду особо нетерпеливые парни начинали барабанить в дверь будки и кричать: «Твое время давно вышло, старый мудак!» А Софи приглашали: «Да бросьте вы с ним трепаться, миссус, идите лучше к нам».

Будка стояла на деревенском лужку прямо напротив дома Беньонов, так что Бетти Беньон было отлично видны все, кто приходил звонить и с кем потом уходил. С самого покоса стояла жара, и Пойнсдин дремал, погруженный в апатию. Над узкой полосой леса, окаймлявшей Хоум-фарм, и над тропой, ведущей к Меловым горам, дрожало перегретое марево.

Сегодня очереди не было. А в будке был Грэм Севедж, который с кем-то весьма оживленно и, видимо, давно разговаривал. Он поднял палец, давая Софи понять, что заметил ее, но потом повернулся к ней спиной, и она некоторое время обозревала его здоровенную загорелую шею и мощный торс.

Выйдя из будки, Грэм воздвиг свою квадратную тушу перед носом у Софи и спросил:

– Ну что, заставил я его подождать?

Софи тут же нашлась:

– Ничего, он привык, что я никогда вовремя не звоню. – Она, очень рассчитывая, что сплетни о «страстной любви этой француженки» уже через час достигнут ушей Линды, а к вечеру разнесутся и по всему Пойнсдину.

Грэм, придержав для нее дверь, заметил:

– Понимающий парень, значит.

– Еще бы, славится своим терпением.

В телефонной будке пахло металлом, окурками и мочой. Грэм явно перед этим пил пиво, так что к тем ароматам прибавилось еще несколько острых запахов – хмеля и разгоряченного потного мужчины. Софи оставила дверь приоткрытой, придержав ее ступней, опустила в щель автомата двухшиллинговую монету и нажала на кнопку «А». Хетти взяла трубку, и Софи нажала на кнопку «В».

– Это я, – сказала она. – Я бы просто сошла с ума, если б не смогла прямо сейчас с тобой поговорить.

Держать дверь приоткрытой было неудобно – она больно давила на большой палец ноги, – и Софи, убрав ногу и вдыхая противный запах мужского пота, посмотрела сквозь грязное стекло на деревенский лужок.

Междугородние звонки были лимитированы тремя минутами, и из-за этого разговор часто получался каким-то скомканным, неловким. Раньше Хетти иной раз с увлечением принималась описывать какой-то очередной выход в свет или загородную прогулку, но потом поняла, что это несправедливо по отношению к Софи, и стала сдерживаться.

– Ты вполне можешь рассказывать, где еще побывала, – сказала ей Софи, догадавшись, в чем дело. – Я завидовать не стану.

И все же завидовала.

– Ох, Софи, это просто ужасно, что ты вынуждена так тяжело работать!

Теперь им было уже не так легко понимать друг друга. А ведь в «Дигбиз» связь между ними возникала мгновенно. Там это было легче легкого. Но сейчас все изменилось.

А Хетти, даже слегка задыхаясь от волнения, рассказывала:

– Помнишь, мы с тобой считали кулинарию дурацким занятием? Ну так оно и есть. Мне тут пришлось готовить яичный мусс с желатином, а я не сумела правильно подобрать ингредиенты, и у меня все застыло. – Возникла маленькая пауза. – Следующим будет «цыпленок по-королевски». – Хетти снова помолчала, уже интуитивно догадавшись, что Софи думает совсем о другом. – Софи? Мы непременно должны друг с другом разговаривать. Я просто не вынесу, если мы разойдемся. Ты – это все, что у меня есть. – Она слегка всхлипнула. – Софс, я полностью от тебя завишу, я так на тебя рассчитываю…

Этот cri de сoeur[25] и был самым главным в их разговоре; только он и имел для Софи значение. Ее тут же затопила волна горячей любви к Хетти.

– Ты не думай, Хет, я тебе ни капельки не завидую. Ни тому несчастному «цыпленку по-королевски», ни твоей нынешней жизни. Нисколько!

– И не завидуй.

– Хотя, может, иногда я чуточку все-таки завидую. Так, с чайную ложечку. Знаешь, я тут помогала на местной ферме и так здорово загорела!

– Ах, как мне бы хотелось быть там с тобой. Ты же знаешь, как я ненавижу эти вечеринки и все остальное, что мама заставляет меня делать.

– Я помогала убирать сено, – продолжала Софи, думая о красивых нарядах и вечеринках – о той жизни, которой у нее не было. – Я и не знала, что такая работа может нравиться.

Но Хетти, похоже, это не убедило.

– Обещай мне, Софи, что скажешь, если твое неприятие окружающего станет невыносимым. Обязательно скажи. А я обязательно скажу тебе, если почувствую, что вот-вот стану полным психом из-за ужасной необходимости вечно быть милой с теми, кто про себя считает меня дурой и уродиной.

Софи рассмеялась.

– Ладно, договорились. – В трубке прозвучали предупредительные гудки, и она торопливо сообщила: – Ты не поверишь, но они составили для меня расписание! По понедельникам уборка в спальнях наверху, во вторник всевозможные закупки и т. д. А еще Осберт так и не сказал мне, где находится сберкнижка, на которую он положил мои деньги. И без конца задает мне вопросы о мужчинах. И все пытается мне объяснить, как я должна себя с ними вести.

– Ты была права. Это и впрямь похоже на сказку о Синей Бороде. – Судя по голосу, Хетти была одновременно и потрясена, и очарована. – Ты мне вот что скажи: тебе вообще-то безопасно к нему в кабинет заходить?

– Думаю, да. – Его руки у нее на плечах. – Нет, уже, пожалуй, нет.

– Ты должна немедленно приехать к нам! И на какое-то время у нас остаться.

– Но ведь твоя мать меня ненавидит.

– А мне-то что? Вот только сейчас мы на пару недель уезжаем в Арджиль. Значит, приезжай после этого.

И связь прервалась. Чуть не задохнувшись от вони окурков и перегара, Софи еще некоторое время держала в руках трубку, чувствуя, как палит спину солнце, словно говоря, что ее плотная хлопчатобумажная блузка фирмы «Аэртекс» и брюки из шерстяной ткани совершенно не годятся для жаркой летней погоды.

Как же она на самом деле выглядит в своих потрепанных сандалиях с ремешками, спортивных брюках и школьной блузке? Отчаяние пузырьками, как шампанское, которого ей никогда не пить, поднималось со дна ее души.

В трубке послышался пронзительный гудок, и Софи поспешила ее повесить.

На обратном пути она остановилась возле огородов. Фред почти наверняка там. О Фреде ее мать говорила, что у него душа романтика и ногти клошара, но он неплохо разбирается в том, что разумно, а что нет.

Когда Камилла стала слишком слаба, чтобы возиться в огороде, Фред стал присылать ей в дар фрукты и овощи. «Я просто хотел помочь. Ей, а не им».

Потом эти поставки стали регулярными.

«Ноги моей в той церкви не будет, – говорил он при этом, что производило на Софи невероятное впечатление. – Да пропади они пропадом, эти их молитвы и наставления, как и что я должен делать! Меня мои овощи содержат и все мои долги и налоги оплачивают». И это была чистая правда: год за годом все у него давало щедрый урожай – и морковь, и лук, и капуста, и фасоль, и нежные фрукты.

Фред на все имел свое мнение, отлично разбираясь в вопросах посадки, прополки и сбора урожая, и частенько навязывал это мнение собратьям-огородникам, что далеко не всегда воспринималось с благодарностью. Бен Беньон, например, как известно, прозвал Фреда «диктатор оловянного котелка», а чрезвычайно пугливая мисс Ферндейл спешила удрать при первом же его появлении.

Софи перетащила в тень какой-то ящик и с наслаждением уселась.

– Приветствую, мисс. – Дождь или солнце, а Фред всегда был в толстой рубахе, вельветовых штанах и жилетке со множеством карманов. – Вовремя ты меня застала. Я как раз собрался кое-что Бейлам отнести.

– Святой Фред, – сказала она.

А он и впрямь был святым. Разумеется, большую часть выращенного им Фред относил домой, жене, но также, помимо того, что он постоянно поставлял в дом священника, в сторонку откладывалось и немного овощей для Бейлов или любого другого семейства с Ист-стрит, если этим людям особо тяжело приходилось.

– Что, плохи у них дела?

– Да пьют, как лошади. Все, до чего могут дотянуться. И скипидар выпьют, если им предложат. Детишки совсем отощали, а собака и вовсе с голоду подыхает.

Софи вскочила.

– Может, нам стоит что-то сделать? Пойти в Совет?

Фред фыркнул.

– Что еще придумаешь?

Он переложил фасоль, морковь, лук и мяту в пустую корзинку.

– Особенно меня их пес беспокоит. Еле на ногах держится. – Он указал Софи на мотыгу, прислоненную к стенке сарая. – Может, немного порыхлишь вон ту грядку?

Почва была богатая, черная, и в ней попадались полуразложившиеся кусочки капусты от прошлого урожая. Софи старательно прошлась мотыгой сперва в одну сторону грядки, потом в другую, и все время перед глазами у нее стояли образы тощих больных детей и умирающей от голода собаки.

К Фреду тем временем по очереди заглянули Марти Моррелл, миссис Тафтон с сыном и супруги Хенли. Бен Беньон держался на расстоянии. А пугливая мисс Ферндейл пряталась за стеблями бобов. Фред налил в оловянную кружку немного чая из термоса и предложил Софи, и они стали обсуждать особенности разных овощей, садовых цветов, погоды и почвы.

Дольше всего они задержались на том, как недостойно вели себя судьи во время последней выставки овощей и цветов.

– Моя морковь… третье место! Нет, это было подстроено! Это самое настоящее преступление. Те, кто за это в ответе, никогда, пока я дышу, границ моего огорода не переступят. А дышу я пока что очень даже неплохо, и сил у меня хватает.

Софи знала, что крыжовник имеет для Фреда особое значение, даже больше, чем овощи, хотя такое и трудно было себе представить, поэтому она спросила:

– А как поживает твой крыжовник?

– Насчет крыжовника тоже кто-то судей подкупил. – Мстительное настроение Фреда получило новую подпитку. – Это все Билл Мид, если я хоть что-то в жизни понимаю. Надо бы сбить с него спесь.

– Хочешь, я «случайно» приоткрою калитку в его малинник?

– Это можно, это ты хорошо придумала.

Он отпер свой сарай и поманил Софи внутрь. Места там едва хватало для двоих. Но бочком она кое-как втиснулась.

Одну стену целиком занимал стеллаж, уставленный банками с семенами. К противоположной стене был пришпилен график ежегодных посевов и посадок, а также фотографии прежних побед Фреда и хорошо знакомый Софи (и весьма тщательно составленный) список соревнований, в которых он участвовал с 1932 года. Похлопав по списку ладонью, он сказал:

– Вот здесь вся моя жизнь. – И, глянув на Софи, почти застенчиво, прибавил: – Собственно, ничего особо не изменилось. Даже во время войны.

– А ты часто о войне вспоминаешь? – как-то раз спросила у него Софи.

– С чего бы мне о ней вспоминать, мисс?

Но ей тогда его ответ показался странным. Затем, гораздо больше узнав о войне, она начала понимать, сколь многое было с ней связано. Сражения, бомбежки, жестокость, подвиги ополченцев, флотилия крошечных судов под Дюнкерком, спасшая англо-французское войско, «Крысы пустыни»[26], французское Сопротивление, высадка союзников, взятие Берлина… Так много всего и все так перепуталось…

Выбравшись из сарая, Софи сказала:

– Фред, да твои громадные помидоры тоже можно в качестве оружия использовать.

На это Фред возразил, что она чересчур много книжек прочитала.

Однако помидоры и впрямь были великолепные. Ярко-красные и почти светились. Софи даже присела на корточки, чтобы как следует на них полюбоваться. Да, только полюбоваться. А когда выпрямилась, то краем глаза скользнула по соседнему огороду и сквозь сплетение побегов сладкого горошка и бобов, которые Фред заботливо подпер ореховыми прутьями, увидела стоявшую там неподвижную фигуру в черной сутане. Осберт! И он не сводил с нее глаз.