Ближе к пятидесяти годам Свечин заметил, что становится не то чтобы трусоват… Вот говорят же: человек с годами мудреет. Наверное, мудрость проявляется не в способности мгновенно отличать добро от зла, находить истину, прекращать спор одной фразой. Скорее всего, мудрый человек в первую очередь осторожен. Это хорошее качество. Оно удерживает его самого и его близких от совершения ошибок.
До недавнего времени Свечин был уверен в себе. Еще младшим школьником ощутил внутри нечто вроде теплого твердого камешка. Это было знание. Не накопленное жизненным опытом, а словно вложенное природой. И оно помогало не сбиваться с пути, не отвлекаться на разные миражи. Двигаться по жизни целеустремленно и смело.
Нет, конечно, путь был не проторенный другими. На самом дело это было бездорожье, часто вязкое, опасное, но камешек внутри ободрял: идешь правильно, все будет нормально.
Свечин плохо учился в школе, потому что камешек убеждал: тебя учат не тому, бери с полки такие-то книги и читай их. Свечин пошел служить в армию, хотя тогда армии боялись, от нее усиленно отмазывались и косили, и даже в военкоматах офицеры и врачи с готовностью – нередко без всяких взяток – выдавали военные билеты с отметкой «не годен». Но Свечин явился по первой же повестке, несмотря на дедовщину, множащиеся горячие точки, страх недавнего Афгана. Просто знание подсказало: пригодится, много чего увидишь, узнаешь, не бойся. Отслужил, вернулся целым и невредимым.
После армии много где пробовал учиться, в том числе на истфаках в двух педах. Бросал, переезжал из города в город, жил на вписках, а иногда и вовсе бродяжничал, ночуя на вокзалах и в аэропортах, мылся в городских банях, где заодно стирал вещи, а потом сушил их на веревках во дворах или на ветках деревьев. Камешек нашептывал: так надо, так надо.
Когда стал писать, оказалось, что это природное знание ему мешает. Сомневающиеся персонажи, их душевные переломы, размышления получались с трудом. У самого Свечина убеждения, опять же не приобретенные, а врожденные, что ли, не менялись, музыкальные, литературные, даже политические пристрастия оставались такими, какими были в пятнадцать, тридцать, сорок лет. И иногда он с достоинством говорил: «Я человек в плане мировоззрения статический».
Камешек знания не вел его к тупикам и ошибкам, даже если его указания казались странными, нелогичными, опасными. В девяносто шестом году Свечин, уже взрослый, двадцатипятилетний, оказался в Москве, и, вместо того чтобы принять предложение дружка по армии торговать на Горбушке дисками, поступил в Литературный институт. На втором курсе женился, на пятом у него вышла первая книга. А дружку дали пятерку – не только диски, как оказалось, продавал.
Двадцать лет Свечин прожил в Москве, работал в газете, публиковался в журналах, частенько получал премии, книги издавались почти ежегодно, права на некоторые покупали за рубежом. Вроде бы все отлично, жизнь устоялась. И тут, во время очередной ссоры с женой, камешек внутри стал печь, жечь, давить: все, хватит, собери вещи и уезжай! Не сомневаясь, Свечин сунул в сумку ноутбук, тетради с начатыми текстами, носки, зубную щетку и шагнул за дверь.
Стоял у ближайшей станции метро, курил и выбирал, куда поехать. Родителям на глаза вот таким, вышвырнутым псом, показаться было стыдно, а больше его вроде бы никто не ждал. Набрал номер молодой женщины из Екатеринбурга, с которой не так давно случился так называемый командировочный романчик, спросил: «Серафима, можно к тебе?» Без всякой надежды спросил, но будто ему продиктовали эти слова. И она ответила: «Ну приезжай». Ответила, не удивившись, как-то так равнодушно.
Он приехал, и вот шестой год они вместе. Женились, у них отличная квартира в новом доме; Серафима ждет ребенка…
Но постепенно камешек стал растворяться. Как кусок соли в воде.
Может, и правильно – полтинник, пора притихнуть, больше размышлять, чем говорить и писать.
Работая в газете, Свечин выдавал в неделю по два-три материала на разные темы. Еще и колонки вел то в одном издании, то в другом. И везде высказывал свое мнение, критиковал, одобрял. А нынче по многим вопросам не мог занять позицию. Сомневался, отмалчивался… Раньше активно писал в соцсетях, теперь же в основном читал чужие посты, комментировал осторожно, взвешивая, какую реакцию поставить – «нравится», «супер», «возмутительно», «сочувствую»…
И вот наступил день 24 февраля, когда высказаться, определиться стало необходимо.
Как заметил Свечин, для многих, особенно тех, кто отвык или не научился смотреть телевизор, случившееся оказалось полной неожиданностью, повергло их в так называемый шок. Ну были какие-то сложности, какая-то напряженность, но чтобы ракеты, танки, снаряды… Свечин не удивился. Испугался – да, но без удивления.
Он всю осень и начало зимы провел в деревне у заболевших родителей. Интернет там ловил очень слабо, поэтому приходилось включать телевизор. Смотрел в основном смешные сериальчики вроде «Универа», «СашиТани» – нужно было отвлекаться от гнетущего ощущения, что мама и отец умирают, – но иногда, чаще по просьбе ненадолго выбиравшихся из полузабытья родителей – «как там в мире?», – переключал на центральные каналы. И везде утверждали: власть в соседней стране захватили нацисты, бандеровцы, там строятся базы НАТО, скоро прибудут ракеты, которые направят на нас и в любой момент смогут нажать на кнопку.
В общем-то, подобное, правда не с таким напором, говорили на протяжении восьми лет, с того момента, когда у соседей свергли президента и началась, по сути, гражданская, с элементами этнической, война. В итоге полуостров, омываемый Черным морем, вошел в состав России, части двух областей объявили себя суверенными республиками, и соседнее государство их периодически атаковало ракетами, живой силой, пытаясь то ли вернуть, то ли наказать, а республики им отвечали; русский язык у соседей, где говорящих на нем жило больше восьми миллионов, постепенно утратил всяческий статус…
Стоп – какой итог? Никакого итога нет, есть страшное продолжение.
Впрочем, за три дня до двадцать четвертого Свечину и, как он успел заметить, многим другим показалось, что он, итог этот, близок. Президент подписал указы о признании Россией республик независимыми, были заключены договоры о дружбе, взаимопомощи. Появилась надежда, что соседнее государство перестанет претендовать на эту территорию – испугается нашей силы.
Сначала было объявлено: республики признаются в фактических границах, а через несколько часов пришло уточнение: в границах областей. И запахло войной. Правда, небольшой, скорее всего локальной. Но утром 24 февраля, включив радио, Свечин услышал о точечных ударах по аэродромам, частям ПВО, командным пунктам соседей, а следом о том, что с юга, востока и севера вглубь их территории двинулась бронетехника.
И зазвучали сводки из зоны боевых действий с названиями городов, которые у Свечина – бывшего пионера и студента истфака – ассоциировались в первую очередь с осадами, котлами, пожарами, катастрофами, эвакуациями: Киев, Харьков, Херсон, Чернигов, Одесса, в которой готовятся сейчас отразить десант…
Сначала ожог, потом онемение, потом боль. Это была реакция организма на опасность, а врожденное знание молчало, не давало знак, как реагировать. В голове заискрили картинки, термины, исторические факты, фамилии, даты: смерть… ООН… 1941… 1914… пляж в Орловке под Севастополем, где так хорошо отдыхалось прошлым летом… Ковпак… Шухевич… знакомый поэт из Киева Александр Кабанов… Небесная сотня… обгоревшие трупы в Одессе… ночной парк Артема в Харькове, бутылка портвейна, второй курс Литинститута, Лимонов наизусть… Олег Скрипка с предложением создать гетто для не желающих учить украинский… специальная военная операция… НАТО, высокоточное оружие… глаза умирающей женщины в Луганске…
Проснулась жена. Вошла на кухню такая милая, уютная, в короткой ночнушке.
– Доброе утро, – сказала.
– До… – по привычке начал было Свечин и проглотил продолжение слова; хрипнул: – Началось.
Не было разговоров, обсуждений, стенаний. Сидели по разным комнатам, лежали рядом на широкой кровати и листали, листали, листали в своих телефонах посты в соцсетях, слушали радио, смотрели «Россию 24», выпуски оппозиционных каналов, снова листали… Мейн-кунша Инесса, все четыре года почти не замечавшая их, видимо, считавшая унизительным просить корм, устроилась между ними. То ли ища защиты, то ли защищая.
Дни стали короткими и пустыми. Ночи длинными, с прерывистым сном, проверкой, как там в мире. Да, слова родителей теперь наполнились смыслом. Они, старые люди, родившиеся в ту войну, наверняка предчувствовали эту…
Свечин пытался спрятаться, защититься песнями, книгами, на которых вырос, найти в них совет, ответ, выход. Не помогало. Все сделалось бесполезным, обесценилось… Заглядывая в телефон, каждый раз надеялся, что закончилось. «Задачи выполнены, угрожающая России военная инфраструктура уничтожена», «Это была ошибка, мы признаем неправомерность применения силы, предлагаем начать переговоры о путях выхода из создавшейся ситуации» – что-нибудь такое. Нет – наоборот, разгоралось…
Его тянуло общаться, и в то же время он догадывался, что общаться опасно. Что одно не то слово, усмешка могут привести или к ссоре, или вообще к разрыву. Серафима, словно чувствуя это, а может, и испытывая то же самое, ограничивалась фразами о привычном, обычном. Звала к столу, просила купить то-то и то-то, провожая Свечина в магазин. Но выглядела пришибленно, стала будто ниже ростом, держалась за округлившийся живот, и когда он обнимал ее, прижимал, чувствовал, как она дрожит. Мелко и часто.
Может, если бы у него были друзья, он бы позвонил, или пошел в гости, или к себе пригласил. Даже не разговора хотелось, а понимающего молчания в трубку, за бутылкой. Но одни друзья умерли, другие перестали быть друзьями, третьи потерялись по ходу жизни.
Правда, в соцсетях тех, кто имел статус друзей, было две с половиной тысячи. Их посты Свечин читал и читал. Одни рыдали, другие молились о мире, третьи сообщали, что уезжают из страны, четвертые проклинали президента, пятые – президента и созданный им режим, шестые – всю Россию целиком, седьмые желали смерти нацикам и бандеровцам, восьмые требовали не прощать внутренних врагов, девятые выставляли умные цитаты из Камю, Стругацких, Станислава Ежи Леца, Платона, Столыпина, десятые занимались математикой: «У них там население тридцать шесть миллионов, миллион-другой уедет в Европу, миллион – в Россию, миллион явных противников спецоперации, воюющих или в соцсетях на диване, или с оружием в руках, остальные дожидаются финала, и они примут тот порядок вещей, какой им предложат»…
Свечин порывался отвечать и первым, и вторым, и десятым. И каждый раз отдергивал руки от клавиатуры. Растворяющийся камешек внутри журчал: да, ты можешь ответить, но… И этих «но», каждое из которых, в общем-то, было не таким уж весомым по сравнению с тем, что происходило сейчас, оказывалось так много, что спорить с кем-либо казалось невозможным. Была бы у него убежденность, он бы спорил, он бы отстаивал свое мнение, а так… Так, получается, в любом случае лишь подольет масла в огонь.
Свечину предлагали подписать открытые письма. Разные стороны. Он уклонялся, объясняя – «с моей кочки ситуация видится несколько иначе». У него просили комментарии из газет и интернет-изданий. Он говорил, что обдумает ответ и перезвонит, и не перезванивал. В конце концов заблокировал прием звонков. На телефон ему давно почти никто не звонил, разве что мама с отцом. Но их теперь нет. А остальные, кому надо, найдут в соцсетях, напишут в емейл…
Дела не делались, рассказ о взрослом сыне, ухаживающем за больными родителями, который он начал писать в октябре, застопорился. Писал тогда, пытаясь не только заботой, уходом, но письменным словом вернуть им здоровье, продлить жизнь. На примере своих книг он не раз убеждался в том, что слово материально. На этот раз не помогло, не сработало. И дописывать рассказ стало слишком тяжело, да и как-то бессмысленно.
А когда он не писал несколько дней, начинал болеть.
Это была странная болезнь – крутило суставы, давило и кололо в голове, внутри – в животе, в венах будто заводились черви, сосали кровь, соки, силу; глаза слезились, во рту было кисло, еда в пищеводе стояла колом, кожа чесалась… Свечин в шутку называл себя графоманом. Может, это была и не шутка. Потребность писать у него наверняка граничила с манией. Или была ею. И когда обстоятельства мешали этой мании, организм разрушался…
Каждый день он ходил в ближайший супермаркет. Не с целью сделать запасы. Просто нужно было хоть немного прогуливаться, а заодно смотреть, что происходит за стенами его дома.
Да, набивать шкафы и холодильник на пресловутый черный день казалось диковатым – магазин был заполнен товарами. Еще помнилась та ирония, с какой он, Свечин, наблюдал давящихся в магазинах в начале эпидемии коронавируса, выдергивающих друг у друга упаковки гречки, туалетной бумаги, а пустые полки в 1998-м и в конце советского времени представлялись почти сказкой. Страшной сказкой. Такого повториться не может.
Но вот опустела полка с дешевой гречкой. На другой день – с макаронами, сахаром. Гречка и макароны то появлялись, то исчезали, а вот сахара по-прежнему не было. Свечин почувствовал что-то вроде паники и принес домой два пакета продуктов. Жена встретила это с молчаливым одобрением.
– Может, памперсы купим? – спросил он.
– Говорят, не стоит заранее…
– Да. Ладно.
Кончился февраль, с ним и зима, весна наступила. Но в Екатеринбурге по-прежнему лежал снег, было морозно, хотя и солнечно. А где-то под Харьковом снег посыпал тела, лежащие рядом с сожженной БМП. Украинские СМИ утверждали, что это трупы российских солдат, а российские – что украинских. Данные о числе убитых поступали разные, очень примерные. По федеральным каналам говорили о единичных потерях.
И вот второго марта, просматривая в своей комнате – «кабинете», как называла ее жена, – новости в «Яндексе», Свечин увидел официальное сообщение Министерства обороны России: «498 военнослужащих погибли, 1597 получили ранения». Эти цифры оглушили. Одно дело видеть в соцсетях или оппозиционных СМИ предположительные тысячи, а другое, когда… Почти пятьсот человек, крепких мужчин, уже точно, наверняка безвозвратно.
В этом своем оглушенном состоянии Свечин открыл свою страницу в интернете и сделал запись: «498 российских солдат погибло за неполную неделю. Спецоперация…» Выплеснул горечь и боль. И действительно, когда нажал «Опубликовать», стало легче. Задышалось.
Сразу, мгновенно, будто там, в айфоне, сидели и ждали его, посыпались желтые рожицы со слезинкой, распахнутым ртом, сдвинутыми бровями и покрасневшим лбом, кружочки с поднятым пальцем, сердечки…
А следом выпал первый комментарий:
Ферзев Александр. Несете ложь.
Свечин хотел было ответить, что это официальная информация, но его опередил некий Кирилл Радыгин: «Увы. Заявление Минобороны».
Ферзев Александр. Я имею полную достоверную информацию. Настаиваю – это ложь.
Стало интересно, кто этот осведомленный человек. Свечин заглянул на его страницу. Благообразный человек лет шестидесяти, окладистая борода. Нет рабочих мест для показа. Нет школ для показа. Нет места жительства для показа.
Alex Junin. Вы транслируете информацию преступников!
Так, а это кто?.. «Живет г. Лондон. Из г. Кандагар». На аватарке украинский флажок.
Пока Свечин решал, стоит реагировать или нет, появился комментарий знакомого переводчика из Москвы Григория Мозера: «Вот ссылка на сайт Минобороны РФ».
Да, ссылка. Свечин ткнул в нее пальцем, открыл. Но читать не стал. Не было сил. Закрыл. Положил айфон на стол, глотнул чаю, поднялся, пошел на лоджию покурить.
Небо почернело, а город светился белыми, желтыми, красными, фиолетовыми огнями. Шумел проспект Малышева, из труб котельных поднимался густой белый дым… Внизу проехала машина, из которой колотило техно. Не любил Свечин этих хамов – мало самим слушать, так надо, чтобы весь район на уши встал…
Когда вернулся в интернет, обнаружил целое сражение. Вернее, несколько веток-боев.
Наталья Благова, совсем молодая девушка: Зная новояз, смело умножаем на 10, как бы трешово это не звучало!
«“Ни”, – мысленно, на автомате, поправил Свечин. – Ни звучало».
Егор Колчин Наталья Благова. Смотрите, чтоб вас смело не умножили.
Наталья Благова Егор Колчин. Это угроза?
Егор Колчин Наталья Благова. За дезу и паникерство во время войны – к стенке.
Наталья Благова Егор Колчин. Поймай меня, если сможешь, дебил.
Егор Колчин Наталья Благова. Этим займутся специальные люди.
Наир Мах. Это заниженная оценка. Погибших больше в несколько раз.
Клавдия Кокшенова. …
О, Свечин ее знает – сердитая критикесса. Когда-то громила его рассказы, потом вроде перестала.
Клавдия Кокшенова Наир Мах. Вы и сюда набежали?
Наир Мах Клавдия Кокшенова. Погибших около 7 000 рос. солдат. Данные скрываются.
Клавдия Кокшенова. А вы откуда знаете?
А тут обмен репликами Alexа Juninа и Григория Мозера превратился в атаку Alexа.
Alex Junin Григорий Мозер. Мерзко смотреть, когда люди, которых считал здравыми, становятся буквально зомби…(
Григорий Мозер Alex Junin. Не понимаю ваш посыл. Никаких комментариев к заявлению Минобороны я не сделал. Ни за, ни против.
Alex Junin Григорий Мозер. Вы не понимаете посыл? Вы не можете заглянуть в свою душу? Сердце? Их вырезали у вас?
Ссылки на ролики с пленными. Свечин не стал смотреть – уже насмотрелся.
Григорий Мозер Alex Junin. А с чего вы взяли, что я или Олег Свечин горячо поддерживаем эту кампанию? Право, вы не там тратите свой пыл.
Alexander Junin Григорий Мозер. Не поддерживает тот, кто действует. А вы все – поддерживаете.
Григорий Мозер Alex Junin. И вообще, раз уж вы взялись меня поучать, должен сказать, что ваша риторика из Лондона в Москве кажется несколько pompous.
Alex Junin Григорий Мозер. Классика жанра. Когда правда явилась и разбила вашу гнусную ложь, самое время обратиться к «лондону».))
Так, и здесь хлещутся:
Анна Шурыгина Леша Валкич. Почему украинские переговорщики не спешат к переговорам? Господи! Как все прекратить? Как спасти людей?
Леша Валкич Анна Шурыгина. Анна, я русскоязычный литератор из города Днепр. И я хочу вам сказать: нас не надо спасать! Нам очень хорошо без вас. Заберите свои войска без всяких переговоров. Мы останемся живы, и ваши мальчики не умрут.
Леонид Колбашев Анна Шурыгина. Хватит лить крокодиловы слезы!
Вячеслав Душнин. Откуда звиздёж про потери?
Ангелина Коршунова. …
О, Ангелина! Тоненькая, хрупкая на вид, но на самом деле решительная, со стержнем. Как героиня Белохвостиковой в фильме «У озера». Лет семнадцать назад они дружили. Спорили о литературе. Ангелина одно время работала в издательстве Сретенского монастыря и Свечину давала подработать – редактура, анонсы, рецензии. Потом реже стали встречаться, потом Ангелина вышла замуж и уехала.
Ангелина Коршунова Вячеслав Душнин. Это официальные данные Минобороны, но вы продолжайте слушать свой чайник.
Вячеслав Душнин Ангелина Коршунова. Девушка, вы верите ИМ?
Ангелина Коршунова. Ой, вы за Украину. Извините.
Клавдия Кокшенова Ангелина Коршунова. Ангелина, а ты за кого?
Ангелина Коршунова Клавдия Кокшенова. Посмотрите мои посты.
Boris Niheenkov. Утром за 6 000 перевалило.
Кирилл Радыгин Boris Niheenkov. Откуда вы беретесь, такие кровожадные? Зачем вам надо шесть тысяч трупов?
Белозёров Игорь Кирилл Радыгин. Не нам, а вам.
Boris Niheenkov Кирилл Радыгин. Мне как раз не надо. Это надо их главному. И, судя по всему, Вам.
Кирилл Радыгин Boris Niheenkov. По чему это – «по всему»? Объяснитесь.
Кристина Чермных Кирилл Лодыгин. Не обращайте внимания. Есть независимые европейские оценки потерь. Они полностью совпадают с Минобороны. Впервые, наверное, за историю. К тому же военные консультанты говорят, что при «гибели» 6 тысяч – минимум 8–10 тысяч было бы раненых. А таких не спрячешь.
Boris Niheenkov Кристина Чермных. Спрячешь. Есть методы.
Кристина Чермных Boris Niheenkov. Да вы больны!
Boris Niheenkov Кристина Чермных. А вы зомбануты!
Кристина Чермных Boris Niheenkov. Нацистская Украина никогда не отмоется от Донбасса и Одессы. Даже не думайте. Не мечтайте. Даже если весь Запад будет выть под это. Это Киев зиговал на площадях. Это Киев хоронил с почестями своих фашистов. Запад может врать об Украине все, что влезет. Это ничего не изменит. Как это ничего не изменило в 1945.
Boris Niheenkov Кристина Чермных. Вот же вы демагог. Привыкли передергивать?
Кристина Чермных Boris Niheenkov. Вы хам и идиот. Не беспокойтесь – и до вас доберемся.
Свечину было и жутко это читать, и какое-то новое любопытство открылось. Нездоровое, самому себе неприятное, но увлекающее дальше и дальше. Тем более что воевали в основном знакомые, близкие даже.
А вот Андрей Полудоля, автор лиричных рассказов и нежных стихотворений; застенчивый такой парень был лет пятнадцать назад:
Андрей Полудоля. Олег, Вас не удивляет, что Украина войны нам не объявила до сих пор? Война началась 8 лет назад, погибли в ней уже десятки тысяч человек. И по большей части – мирные люди в Донбассе. Мы могли бы сейчас хреначить ракетами, как американцы по Белграду. И было бы «красиво» и с минимальными нашими потерями. Как раз желание минимизировать потери среди мирных привело к нашим действительно большим потерям. Но иначе лет через 10 могло бы быть 50 миллионов за 5 дней.
– Удивляет, Андрей, меня все удивляет, – пробормотал Свечин, но отвечать не стал. И спорить не мог, и поддерживать тоже.
Равиль Халитов, однокашник по Литинституту. Это начальная стадия, когда думали, что по ним особо стрелять не будут. Как в Крыму. А сейчас перестроились, уже таких потерь нет.
Тут же ответ от Михаила Вальмана.
Михаил Вальман Равиль Халитов. Весь мир уже показал вам, кто вы. Еще санкций подкинуть?
Равиль Халитов Михаил Вальман. Весь мир? Запад – это не весь мир. Тем более у них все на грани распада. И не вижу, что они нам показали. Что немцу смерть, то русскому забава)
Михаил Вальман Равиль Халитов. Смерть пока косит вас – 6000 солдат захватчиков погибли.
Равиль Халитов Михаил Вальман. Врут.
Михаил Вальман Равиль Халитов. Врать – ваша природа. Ваша история – миф и вранье, когда вы это поймете?
Появился Денис Сарычев, прозаик, тонкий стилист, душа любой компании, петербуржец.
Denis Sarychev Михаил Вальман. О! А Вы не только меня приходите «воспитывать», как я посмотрю. Тяжело Вам.
Veronika Winter Denis Sarychev. Дэн, ты уже все сказал. Тебе бы сейчас надо себя оплакивать.
Denis Sarychev. В смысле?
Veronika Winter Denis Sarychev. Зачем ты подписал бессовестное письмо?
Буквально сегодня утром вышел номер главного литературного еженедельника с открытым письмом. Спецоперация, дескать, тяжелый шаг, но необходимый…
Denis Sarychev Veronika Winter. Дискуссии не будет.
Veronika Winter Denis Sarychev. О чем ты, Дэнчик, какая может быть дискуссия. Вместе же Галича слушали тридцать лет назад «Граждане, Отечество в опасности! Наши танки на чужой земле». С моей стороны было бы подло тебя в любые открытые споры втягивать: сейчас у нас положение неравное. Я тут в тепле и безопасности (относительной, конечно, все относительно), а у тебя другое положение. Я не знаю, как тебе помочь, – если б знала, то помогла бы. Если что, пиши в личку.
Denis Sarychev Veronika Winter. Того парня уже нет.
Равиль Халитов. Олег, вот из первых рук: профессиональный военный рассказал о том, как развиваются события в Украине. По его словам, российские войска взяли в плотное кольцо Херсон, Мариуполь и Харьков и сейчас идет планомерная зачистка этих городов. Киев почти окружен. По словам источника, потери российских войск удалось сильно сократить за счет изменившейся тактики. Теперь тыловые и инженерные колонны усиленно охраняются, в том числе с воздуха, а на занятых территориях расставляются блокпосты.
Елена Петрова Равиль Халитов. Вы сами понимаете, что вы пишете? Наши войска «занимают территорию» другого, независимого государства!
Равиль Халитов Елена Петрова. После переворота 2014 года оно уже не независимое. Идет освобождение.
– Олежек, – позвала жена, – может, спать будем ложиться?
– Да, солнышко. Пять минут.
– Хорошо.
Равиль Халитов. Чего молчишь, Олег? Прочитал?
Прочитал. И что? Одобрить изменившуюся тактику, порадоваться? Равиль наверняка этого и ждет… Как хорошо однажды съездили на пикник в Серебряный Бор. Совсем спонтанно получилось – курили перед первой парой во дворе Литинститута, и кто-то вздохнул: «Какой день классный начинается. На бережок бы, шашлыков пожарить». А было действительно прекрасное московское утро середины сентября. И несколько человек – парни, девушки с разных курсов – вдруг поддержали. Опять же кто-то сказал, что знает место в Серебряном Бору, там даже мангалы есть… На ближайшем к Литу Палашевском рынке купили мяса, вина, помидоров и так хорошо провели тот день… Это в прошлом, и Палашевского рынка нет, и Равиль из заботливого добряка превратился… Но, может, он только здесь такой – строгий аналитик военных действий, толкователь причин этой войны?..
Кокшенова и Ангелина продолжают поединок.
Клавдия Кокшенова Ангелина Коршунова. Ангелина, детка, что с тобой сделали в Америке? Ты ведь была патриоткой, я тебя в статьях надеждой русской литературы называла.
Да, Ангелина уже лет десять живет где-то в Штатах. Муж получил там работу.
Ангелина Коршунова Клавдия Кокшенова. Я давно не детка, и взгляд на патриотизм у нас, судя по всему, разный, Клавдия Антоновна.
Клавдия Кокшенова Ангелина Коршунова. Но ведь ты Родину хаешь, РОССИЮ!
Ангелина Коршунова Клавдия Кокшенова. Не Родину и не Россию, а режим. С Россией он ничего общего не имеет.
Клавдия Кокшенова Ангелина Коршунова. Ты просто с ума сошла.
Ангелина Коршунова Клавдия Кокшенова. Значит, таких сумасшедших три четверти населения Земли.
Так, надо заканчивать. Умыться, тщательно почистить зубы и лечь спать. Попросить у жены феназепам…
Но продолжал сидеть за письменным столом, за которым уже столько успел написать повестей и рассказов и даже небольшой роман, и читал, читал комментарии. Словно глотал что-то едкое, может, и ядовитое, и при этом сейчас необходимое. То ли окончательно отравиться нужно, наглотавшись, то ли очиститься – выблевать все, что набилось внутрь за эти дни.
Наталья Васильева. Не просто безымянных солдат, а ведь это чьи-то сыновья, мужья, братья… Это невообразимо больно!
Кристина Чермных Наталья Васильева. Там работают профессионалы. Конечно – трагедия. Но, увы, необходимая.
Наталья Васильева Кристина Чермных. Вы женщина вообще, что такое пишете?
Кристина Чермных Наталья Васильева. Да. И поэтому я поддерживаю трудную работу наших мужчин. Они должны довести ее до конца. Украинцев восемь лет пичкали оружием, идеологией, лабораториями и базами. Это не прогулка. Но мы не ждали этого. Такие операции «под настроение» не начинают. Все просчитано на все варианты вперед.
Еще один только что присоединившийся:
Данил Булыгин. Ты сам считал? Не боишься, что и тебя посчитают, как потерю с той стороны? С пособниками разговор короткий.
Кирилл Радыгин Данил Булыгин. Официальная информация МО.
Данил Булыгин. Жестко, но, наверное, так и есть. За ошибки пришлось заплатить.
Леша Валкич Данил Булыгин. Ошибки чьи? Или же – главная ошибка чья?
Данил Булыгин Леша Валкич. Ошибки, что сразу не гасили, а делили на всу и нацбаты.
Кира Михайленко. …
Еще одна знакомая. Такая у нее проза, не реалистическая, но талантливо написанная. И сама симпатичная.
Кира Михайленко. Олег, хорошо, что вы заговорили!
Alex Junin Кира Михайленко. Да это разве заговорил?
Кира Михайленко Alex Junin. Это смотря как написать. Умеющий уши – услышит.
Кирилл Радыгин Alex Junin. А вот здесь я с вами согласен – он не сказал, а хрюкнул, получается. И убежал.
Данил Булыгин. А, я понял, Олег Свечин, что меня в твоем посте разозлило, – это ведь ирония. Цифры погибших, а потом – «спецоперация…». Двойным дном ваш брат всегда отличался.
Николай Мизин Данил Булыгин. Этот Свечин вообще мутный тип.
Kirill Kotov Николай Мизин. Мизин, ты мразь. Зайдешь еще раз к нам, получишь в рыло.
А, вспомнил, Кирилл, это продавец, а может, владелец книжного магазина в Питере. У Свечина там пару раз творческие встречи были.
Данил Булыгин. Свечин, чего молчишь?
Свечин не прочитал, а услышал вопрос. Голос повзрослевшего пацана. Хрипловатый, с угрозой. Откуда этот Булыгин… Да, из Донецка. Может, ополченец. Такие наверняка шутить разучились.
Кирилл Радыгин Данил Булыгин. Осторожничает. Или умер уже от страха.
И еще фамилии как на подбор – Радыгин, Булыгин. Боксерские…
Кристина Чермных Кирилл Радыгин. Они такие. Как миллионные премии «от кровавого режима» получать, так с радостью. А как за родную страну заступиться, так сразу в кусты.
Kirill Kotov Кристина Чермных. Это очень известный писатель. Причем далеко за пределами России.
Кристина Чермных Kirill Kotov. Да, видим, видим… Переводы на английский, французский, немецкий. Польский!
Данил Булыгин Кристина Чермных. Ну, видно, кто ему ближе.
Кристина Чермных. В Крыму отдыхал. Не через Украину ведь туда заехал.
Alex Junin Кристина Чермных. Фейк!
Кристина Чермных Alex Junin. Посмотрите его фоточки.
Данил Булыгин. Короче, ясно с тобой.
Кира Михайленко. Олег, ответьте этой гопоте.
Данил Булыгин. Ага, ага, обозначь позицию.
Alex Junin Кристина Чермных. М-да, там не только Крым. Он и с завойнистами в дружбанах!
Kirill Kotov Alex Junin. У них была общая литературная тусовка. Но она давно распалась.
Alex Junin Kirill Kotov. Да какой там распалась – вот они все за одним столом. Апрель прошлого года.
Kirill Kotov Alex Junin. Это презентация коллективного сборника. Идеологически они теперь далеки.
Alex Junin Kirill Kotov. Но судить их вместе будут. Молчание значит принятие.
– Ну как, – голос жены, – ты идешь?
– Две минуты!
– Может, фильм посмотрим? Мне тут советуют «Хвост виляет собакой». Не видел?
– Нет, кажется… Две минуты.
Ангелина Коршунова. Олег, действительно, обозначь позицию! Как понимать твой пост?
Kirill Kotov Ангелина Коршунова. Может, он не в сети.
Alex Junin Kirill Kotov. Да вот ведь зеленая точка. Здесь. Щемится просто.
«Какая лексика у этого Алекса из Лондона», – вяло усмехнулся Свечин. Усмешка не помогла – было тошно. А может, страшно до тошноты. Не за себя, вернее, не только за себя. Вся эта ситуация пугала, вдруг навалившаяся новая реальность и возможность непоправимой ошибки в выборе его, Олега Свечина, места в ней.
Николай Мизин Ангелина Коршунова. Я же и говорю – мутный.
Данил Булыгин. Известный писатель… А по-моему, ты – говно.
Клавдия Кокшенова. Мне этот Свечин всегда подозрительным казался.
Кристина Чермных Клавдия Кокшенова. И нашим и вашим.
Kirill Kotov Кристина Чермных. Похоже на то.
Boris Niheenkov…
Еще и этот вернулся!
Boris Niheenkov Кристина Чермных. А я читал, что специально медийных людей нанимают, чтобы они такие посты писали – вроде нейтральные, но которые обсуждаются. Чтобы легче было выявлять своих и врагов.
Кристина Чермных Boris Niheenkov. Провокатор?
Boris Niheenkov Кристина Чермных. Типа того.
Кристина Чермных Олег Свечин. Провокатор!
Наталья Васильева Boris Niheenkov. Ой, неужели? А я так его книги любила…
Boris Niheenkov Наталья Васильева. Бывает.
Леша Валкич. Вот так дела! Ковровая бомбардировка какая-то.
Кристина Чермных Леша Валкич. Горячо не только на реальной войне. И еще неизвестно, где война реальнее. Там за тела, а здесь за души.
Кира Михайленко. Олег, не ожидала от вас. Вы для меня идеалом писателя были. Честный, ясный. А вот… Адью.
Alex Junin. Я тоже, пожалуй, забаню.
Кристина Чермных. И я.
Равиль Халитов. Да, Олежек, показал ты себя. Прощай.
Ангелина Коршунова. Предатель. Гад просто.
С Ангелиной они целовались. В ранних нулевых. Собирались уехать из Москвы на Байкал. Жить там в Листвянке, возделывать огород, добывать кедровые шишки.
Kirill Kotov. Ваших книг в моем магазине больше не будет.
Данил Булыгин. Разберемся с нациками там, потом вами займемся.
Наталья Васильева Данил Булыгин. Правильно. От этих провокаторов все зло.
Свечин погасил айфон. Такой детонации не ожидал. Ведь не против кого-то пост его. Горькая констатация… Осколки наверняка придется вытаскивать долго.
2022