Татьяна любила гастроли. Правда, раньше радоваться, наслаждаться впечатлениями мешала тревога: как там дети, справится ли с ними муж, который с восьми до восьми на работе. Ну, не все это время на работе, конечно, но дорога туда и обратно съедала несколько часов…

А теперь дети выросли, сами работали, опекать их нужда отпала. С мужем они не то чтобы отдалились друг от друга, а… Ну как это бывает у хорошо проживших вместе четверть века супругов, преодолевших трудности и, случалось, несчастья, – стали жить немножечко для себя.

Муж больше времени проводил с приятелями, заходил в боулинг и даже животик прибрал в частых поединках, Татьяна пила кофе с подругами или гуляла по торговым центрам, не поглядывая поминутно на часы; после спектаклей она не бежала домой, чтоб накормить, проконтролировать уроки, вовремя уложить спать.

И на гастроли отправляться стала как в туристическую поездку. Скорее, не работать, а отдыхать. Молодела душой, а может, и внешне еще на вокзале или в аэропорту и замечала внимательные взгляды мужчин. Становилось щекотно и тепло.

Уже третий год сезон у них в театре начинался с октября. В первый раз отложили из-за коронавирусной пандемии, а потом как-то само собой получалось. И поэтому гастроли были не только летом, в жару и духоту, но и вот как сейчас – в сентябре.

Если бы поехали в это время лет десять назад, Татьяна бы извелась, как там без нее Сережка и Никитка, сыновья, совладает ли с ними муж, не будут ли голодать или есть глазунью три раза в день, не лягут ли спать в одиннадцать, при этом не сделав домашку…

Да, утонула бы, захлебнулась в тревоге. А теперь она была свободна. Почти. Игла тревоги колола слабенько, затупилась, сточилась то ли о время, то ли об опыт.

В этот раз приехали в город на Урале. Не очень большой, но с крупными заводами. Такие города в советское время обустраивали как отдельные миры – со своими театрами, филармониями, вузами или филиалами крупнейших вузов страны, стадионами, спортивными школами, музеями. Центр обязательно с вместительной площадью, горком – дворец с колоннами…

Гастроли были рассчитаны на десять дней, предполагалось восемь взрослых спектаклей и пять детских. Билеты хорошо покупали заранее, можно не бояться, что залы будут пустыми. Татьяне случалось играть перед десятком-другим зрителей в зале на триста-четыреста мест – это мучение, унижение просто. И неправда, что со сцены не видишь зрителей. Все видишь, всех.

Да, предвкушала очень хорошие дни, на деле же… На деле та игла тревоги, что, казалось, сточилась, снова стала острой, впилась в сердце, мешала жить, играть, о чем-то думать, кроме как о детях.

На второе утро здесь, еще в кровати гостиничного номера, открыв интернет в своем телефончике, Татьяна увидела новость: президент объявил о частичной мобилизации.

Дернулась, будто ее ударило током – буквально подбросило.

Соскочила с кровати. Каким-то чутьем, что ли, догадалась, что читать это нужно стоя. Или пионерско-комсомольская юность напомнила о себе. Тогда ведь часто стояли шеренгой по стойке смирно, отдавали честь, клялись, чеканили хором речовки… Татьяне даже нравилось – она любила дисциплину, коллектив.

Но потом прошло, стало казаться пошлым, лживым, насилием каким-то. А сейчас вот ударило, подбросило, поставило. И с тем же вниманием, с каким когда-то отличница и заместитель комсорга Татьяна Макарова читала новости о положении в мире, теперь впивалась она в строки на экранчике телефона.

Да нет, с бóльшим вниманием, конечно. И не внимание это было, а что-то другое…

Впивалась, казалось, накрепко, осознавала каждое предложение, но на самом деле ничего не соображала… В президентском указе не говорилось, кто под эту частичную мобилизацию подпадает. Президент и не должен заниматься частностями… Нашла разъяснения Министерства обороны.

Так, уже отслужившие. Рядовые, сержанты – до тридцати пяти лет, младшие офицеры – до пятидесяти… Так, служившие в армии, имеющие военно-учетную специальность… Имеющие боевой опыт…

Фуф, отлегло. Присела. Мужу – он после института, говорит, получил лейтенанта, – давно не пятьдесят, слава богу. Старший сын, Сережа, служил, но в боевых действиях, конечно, не участвовал. Младший, Никита, студент.

Но тревога тут же вернулась. Военно-учетная специальность… Что это? Сережа мотострелком был, кажется. Это специальность?

– Так, надо звонить, – сказала себе.

И сразу остановила. Разница во времени два часа. Они спят еще. Позже…

Позже были долгие разговоры, причем и Татьяна, и муж, и даже бóрзые сыновья старались выражаться не в лоб, а эзоповым языком. Не то чтобы старались, а как-то само так получалось. Как-то за последние полгода, а может, и за больший срок прижилось опасение, что могут услышать чужие, что не надо писать в соцсетях все, что хочется, перепощивать, лайкать…

Татьяна до сегодняшнего утра демонстративно, часто подчеркнуто демонстративно, пресекала разговоры с ней о политике, о разных проблемах; когда кто-нибудь начинал при ней критиковать власть – или обрывала, если обращались лично к ней, или уходила… В театральной брехаловке, в буфете с подобным сталкивалась почти каждый день. Сердилась, морщилась, а теперь…

Нет, и теперь она не хотела слушать и отвечать, не знала, правильно или нет, нужно или не нужно все то, что происходит. Скорее, материнский инстинкт заставлял ее искать, как бы защитить, куда бы спрятать детей. Сыновей… Ну младший учится, второкурсник-очник, а старший…

Ругала теперь себя, что не настояла, чтобы получил высшее образование, поступил в институт. Даже гордилась немного, что Сережка выбрал техникум, получил рабочую профессию оператора дефектоскопной тележки. Татьяна до сих пор не до конца понимала, что это – что-то для выявления неполадок с рельсами с помощью такой вот тележки, а на деле целой лаборатории на колесиках.

После техникума год отслужил в армии недалеко от дома. Хорошо отслужил, и навещали его часто. Теперь вот второй год работает по специальности.

– Сынок, ты узнай, – говорила ему в телефон Татьяна, – наверняка твоя профессия не попадает… – Хотелось сказать, что люди с его профессией наверняка не подлежат мобилизации, дороги ведь нужно содержать в исправном состоянии. – Нет, не надо! – останавливала. – Ничего не спрашивай. Может, отпуск возьмешь? И… к бабушке, может?..

Мать Татьяны жила в маленькой деревне на Севере. Татьяна все уговаривала ее переезжать, продать дом новым дачникам, у которых мода на участки в глухих местах. Сейчас же ей казалось, она была уверена, что именно этот дом в деревне среди тайги спасет ее сына.

– Ладно, мам, не волнуйся. Посмотрим, – гудел Сережка молодым баском. – На работу надо, еще позавтракать…

В театр Татьяна пришла за двадцать минут до спектакля. Ловила на себе взгляды женщин и мужчин – актеров, монтировщиков, помрежа… У всех в глазах: «Можно поговорить? Как ты?» Все знали, что у нее двое сыновей.

Татьяна ни с кем не стала разговаривать. Переоделась, села перед зеркалом в гримерке. Смотрела в сторону – не могла видеть себя. Послушно подставляла лицо кисточкам гримерши Лены. Та, спасибо, работала молча.

Отыграла, быстро собралась и ушла. Поела в кафе недалеко от гостиницы, хотя в гостиничном ресторане был заказан ужин для труппы. Но не хотелось ни с кем из своих встречаться, снова натыкаться на их взгляды, пусть молча, тоже взглядом, но реагировать.

В номере до поздней ночи листала соцсети, новостные каналы, паблики. Сообщали, что повестки вручают и тем, кто до этого не воевал. Много ошибок, их стараются устранять… Бросила телефон на тумбочку, укрылась с головой одеялом, подтянула колени к подбородку. Было страшно.

На другой день играли спектакли без ее участия. Хорошо. Татьяна не представляла, как бы выходила на сцену, произносила реплики. Вчера случился ожог, а сегодня пришла боль. Даже звонить домой было больно. Попросила в ватсапе, чтобы – если что – звонили сами. Звонков от сыновей и мужа не было. Значит, успокаивала себя, у них все нормально…

Сидела, лежала. Ела то, что принесла вчера из кафе; чайник в номере был, даже чайные и кофейные пакетики. Постучала горничная, Татьяна сказала, что ничего не нужно. Вечером, перед закатом, пошла прогуляться. А то не заснет, и снотворное не поможет.

Было тепло, солнце, как часто случается весной и осенью, ярко светило сбоку, делало стены домов, желтые и багровые листья на деревьях ярче. Вообще как могло веселило мир.

Татьяна медленно шла по пешеходной улице. Удивлялась, сколько вокруг улыбающихся людей, музыка из магазинов, бодрые голоса зазывают посетить распродажи, музей оптических иллюзий…

Улица упиралась в набережную. Набережная широкая, капитальная, гранитные плиты, красивые фонари. А река внизу крошечная, узкая. Почти ручеек. Но, может, весной она разливается…

Татьяна с удовольствием вдыхала чистый, вкусный воздух, смотрела на невысокие горы, синевшие за городом.

– Я тут хотела перед зимой Витину могилку поправить, – услышала за спиной. – Памятник качаться стал, и лавочка – труха совсем. Звоню вчера Сереже, он ведь в этой, в ритуальной работает…

Татьяна оглянулась. Мимо медленно проходили две пожилые женщины.

– Только заикнулась, а он: «Не могу, теть Люда, завтра в двенадцать в военкомат с вещами. Отправляют».

– Ох, Сережка-Сережка, – вздохнула вторая женщина, – Чечню прошел, и опять вот…

Татьяна не хотела слышать, не хотела понимать услышанное. Не хотела совпадения имен. Какое ей дело?.. А в груди оборвалось и упало; не получилось вдохнуть. Она стала валиться на асфальт, хватаясь рукой за гранитное ограждение. Горы исчезли, появилось красноватое небо, а потом темнота.

Противный, обжигающий запах. Дернулась и очнулась. Нашатырь.

Над ней стоял мужчина с ваткой и пузырьком.

– Что со мной? – спросила Татьяна.

Мужчина пожал плечами и сказал тем тоном, каким говорят врачи на приемах:

– Видимо, сердечный приступ. Советую провериться.

Сердце ее никогда не беспокоило. Этот приступ был первый.

2022