Аннотация
Весной 1797 года Ричард Болито приводит 100-пушечный «Эвриалус» домой в Фалмут, чтобы стать флагманом спешно сформированной эскадры, которая была выбрана для первого за почти год возвращения британцев в Средиземное море. В качестве флаг-капитана Болито вынужден бороться с непреклонным отношением своего нового адмирала, а также с коварными требованиями гражданского советника эскадры. Англия все еще ошеломлена морским мятежом в Спитхеде, в котором адмирал Болито принимал личное участие, и когда эскадра отплывает, воздух уже полон слухов о еще большем восстании на кораблях в Норе. Только когда эскадра оказывается втянутой в кровавые объятия с врагом, адмирал видит силу доверия Болито и заботу о своих людях – но к тому времени уже почти слишком поздно для всех из них.
Когда на баковой колокольне пробило шесть склянок утренней вахты, капитан Ричард Болито вышел из-под кормы и на мгновение остановился у компаса. Помощник капитана, стоявший рядом с большим двойным штурвалом, быстро произнёс: «Норд-вест к северу, сэр», — и опустил глаза, когда Болито взглянул на него.
«Как будто все они чувствовали его напряжение», — подумал он, — «и хотя, возможно, не понимали его причины, хотели его вызволить».
Он вышел на широкую квартердек и перешёл на наветренный борт. Вокруг, не глядя, он видел своих офицеров, наблюдавших за ним, оценивавших его настроение, ожидавших начала нового дня.
Но корабль непрерывно находился в эксплуатации уже восемнадцать месяцев, и большая часть его команды, за исключением погибших в бою или получивших ранения в море, были теми же людьми, которые отплыли с ним из Плимута октябрьским утром 1795 года. Этого времени было более чем достаточно, чтобы они поняли: его нужно оставить одного в эти первые драгоценные мгновения каждого следующего дня.
Влажный морской туман, преследовавший их почти всю ночь, пока они медленно продвигались по Ла-Маншу, всё ещё был с ними, став гуще, чем когда-либо. Он клубился вокруг чёрного переплетения вант и такелажа и, казалось, облеплял корпус, словно роса. За сетями с аккуратно уложенными гамаками море колыхалось, образуя глубокую прибрежную зыбь, но лёгкий бриз не смягчал его. Он был тусклым. Свинцового цвета.
Болито слегка вздрогнул, сцепил руки за спиной под фалдами сюртука и посмотрел вверх, за большие реи, туда, где на бизани мокро развевался флаг контр-адмирала.
В шапке. Трудно было поверить, что где-то там, наверху, небо будет ярко-голубым, тёплым и уютным, и в это майское утро солнце уже должно было коснуться приближающейся земли. Его земли. Корнуолла.
Он обернулся и увидел Кеверна, первого лейтенанта, который наблюдал за ним, выжидая подходящего момента.
Болито выдавил улыбку. «Доброе утро, мистер Кеверн. Похоже, вас здесь не очень-то радушно встретили».
Кеверн слегка расслабился. «Доброе утро, сэр. Ветер по-прежнему юго-западный, но слабый». Он повозился с пуговицами сюртука и добавил: «Капитан считает, что нам стоит немного встать на якорь. Туман скоро рассеется».
Болито взглянул на невысокого, полного шкипера. Его потрёпанный, тяжёлый сюртук был застёгнут до самых подбородков, так что в странном свете он казался круглым синим шаром. Он преждевременно поседел, даже совсем белый, и волосы его были завязаны на затылке в старомодную косу, что придавало ему вид причудливого напудренного парика сельского помещика.
«Ну что ж, мистер Партридж», — Болито снова попытался придать своему голосу немного теплоты. «Не похоже ли на вас, что вы так не желаете идти на берег?»
Партридж переступил с ноги на ногу. «Никогда раньше не заходил в Фалмут, капитан. Не на трёхпалубном судне, конечно».
Болито перевёл взгляд на помощника капитана. «Идите на нос и проследите, чтобы на цепях были два хороших лотовых. Убедитесь, что лоты хорошо вооружены салом. Я не хочу, чтобы они давали ложные показания».
Мужчина поспешно ушёл, не сказав ни слова. Болито знал, что, как и другие, он и без подсказок разберётся, что делать, но он понимал и то, что лишь даёт себе больше времени на размышления и обдумывание своих мотивов.
Почему бы ему не последовать совету хозяина и не бросить якорь? Безрассудство или тщеславие заставляли его всё ближе и ближе приближаться к невидимому берегу?
С носа донесся скорбный голос лотового: «Клянусь седьмой отметкой!»
Над палубой паруса беспокойно колыхались и блестели в тумане, словно промасленный шёлк. Как и всё остальное, они были мокрыми от влаги и почти не шевелились под вялым бризом с левого борта.
Фалмут. Возможно, это и было ответом на его неуверенность и опасения. Восемнадцать месяцев они были задействованы в блокаде, а позже и в наблюдении за южными подступами к Ирландии. Попытка французов вторгнуться в Ирландию и поднять восстание ожидалась каждую неделю, но когда она произошла всего пять месяцев назад, британцы застали её врасплох. Попытка вторжения провалилась скорее из-за плохой погоды и разбросанности французского флота, чем из-за реального давления со стороны перегруженных патрулей.
В проходе под полуютом послышался грохот ног, и он понял, что это слуга адмирала направляется к своему хозяину в большую каюту.
Странно, как после всего, что произошло до этого, они прибывали сюда, в Фалмут, дом Болито. Словно судьба превзошла всё, что могли предложить и долг, и Адмиралтейство.
«… и без четверти семь!» — крик лотового был подобен песнопению.
Болито начал медленно расхаживать взад и вперед по наветренной стороне, опустив подбородок в шейный платок.
Контр-адмирал сэр Чарльз Телуолл, чей флаг так вяло развевался на топе мачты, пробыл на борту больше года. Даже когда он впервые поднял свой флаг, он был больным человеком. Староват для своего звания и обременён ответственностью за перегруженную эскадру, его здоровье быстро ухудшалось в тумане и пронизывающем холоде последних зимних месяцев. Пока его флаг-капитан Болито делал всё возможное, чтобы облегчить нагрузку на уставших,
иссохший маленький адмирал, и было больно наблюдать, как день за днем он боролся с болезнью, которая его уничтожала.
Наконец, корабль возвращался в Англию, чтобы пополнить запасы и восполнить другие нехватки. Сэр Чарльз Телуолл уже отправил шлюп с донесениями и потребностями, а также сообщил о состоянии своей болезни.
«Клянусь шестым баллом!»
Поэтому, когда корабль бросил якорь, адмиралу предстояло сойти на берег в последний раз. Вряд ли он доживёт до того, чтобы насладиться этим.
А затем случился ещё один поворот судьбы. Двумя днями ранее, когда корабль тяжело отходил от Волчьей скалы, готовясь к проходу по Ла-Маншу, их встретил быстроходный бриг с новыми приказами для адмирала.
В то время он лежал на койке, мучимый сухим, смертельным кашлем, от которого после каждого припадка на его носовом платке оставались пятна крови, и попросил Болито прочитать донесение, переданное в шлюпке брига.
В приказе в кратчайших выражениях говорилось, что корабль Его Британского Величества « Эвриалус» со всеми грузами следует в залив Фалмут, а не в Плимут, как было условлено ранее. Там он должен будет принять флаг сэра Люциуса Бротона, рыцаря ордена Бани, вице-адмирала Белого флота, и ожидать дальнейших указаний.
Получив подтверждение о получении приказа, бриг развернулся с чрезмерной поспешностью и снова ушёл. Это тоже было странно. Два судна встретились впервые, и страна была охвачена войной, которая разгоралась всё сильнее и сильнее, поэтому даже самая незначительная новость была ценной для людей, которые несли постоянную вахту в море в любую погоду и вопреки всем препятствиям.
Даже приближение брига было осторожным, но Болито уже привык к такому обращению. Ведь « Эвриал» был призовым судном, и выглядел он настолько французским, насколько можно было ожидать от судна, которому всего четыре года.
Тем не менее, это был еще один способ обострить его чувство неуверенности.
«Клянусь шестым баллом!»
Он повернулся и резко сказал: «Отнесите этот поводок на корму, мистер Кеверн, и немедленно принимайтесь за работу с другим».
Босой матрос вышел на квартердек и похлопал себя по лбу. Затем он протянул большой, с которого капал свинец и наблюдал, как Болито ковыряет пальцами его дно, где вставленная пробка сала тускло поблескивала чем-то, похожим на розовый коралл.
Болито потер мелкие осколки на ладони и рассеянно произнес: «Шесть свиней».
Он услышал, как позади него Партридж восхищенно пробормотал: «Если бы я этого не видел, я бы никогда не поверил».
Болито сказал: «Измените курс на один румб влево, пожалуйста, и передайте руки на брасы».
Кеверн кашлянул, а затем тихо спросил: «Что такое Шесть Кабанов, сэр?»
«Песчаные отмели, мистер Кеверн. Мы сейчас примерно в двух милях к югу от мыса Сент-Энтони-Хед». Он улыбнулся, внезапно устыдившись того, что позволил этому кажущемуся чуду продолжаться. «Отмели называют так, хотя я не знаю почему. Но они покрыты этими мелкими камешками, и так было с тех пор, как я себя помню».
Он обернулся и увидел, как полоска солнечного света пронзила клубящийся туман и коснулась квартердека бледно-золотым отливом. Партридж и остальные были бы меньше поражены его навигационными способностями, если бы он ошибся в расчётах. Или, возможно, это был скорее инстинкт, чем расчёты. Ещё до того, как его отправили в море, когда он был неуклюжим двенадцатилетним гардемарином, он изучил каждую бухту и залив вокруг Фалмута и на несколько миль в обе стороны.
Тем не менее, память могла сыграть злую шутку, и это было бы слабым утешением для адмирала или его собственных перспектив, если бы грядущий
день застал Эвриала сидящим на мели и лишённым мачты в виду его родного города.
Большие марсели громко захлопали, палуба накренилась от внезапного порыва ветра, и, словно армия улетающих призраков, туман просочился сквозь ванты и отошёл от корабля.
Болито остановился и пристально посмотрел на расширяющуюся панораму зеленой береговой линии, которая тянулась по обе стороны судна, разрастаясь и оживая в солнечном свете.
Там, почти балансируя на утлегаре, или так казалось, маяк Святого Антония, обычно первый знак, который видит возвращающийся домой моряк. Чуть левее по борту, сгорбившись на мысе, серой громадой бросая вызов солнцу и его теплу, стоял замок Пенденнис, охранявший вход в гавань и Каррик-роуд, как и прежде, на протяжении веков.
Болито облизал губы: они были сухими, и не только из-за соленого воздуха.
«Проложите курс к якорной стоянке, мистер Партридж. Я собираюсь засвидетельствовать своё почтение адмиралу».
Партридж пристально посмотрел на него, а затем коснулся своей потрёпанной шляпы. «Есть, сэр».
Под кормой было прохладно и темно после квартердека, и, направляясь на корму к переходу, ведущему в дневную каюту адмирала, Болито все еще размышлял о том, что может ожидать его и его команду.
Легко сбежав по трапу на среднюю палубу и пройдя мимо двух юнг, которые усердно полировали латунные петли на дверях некоторых кают, он вдруг ясно вспомнил, как неоднозначно он когда-то относился к командованию «Эвриалом» . Призовые суда часто брали и использовали против своих прежних хозяев, но ещё чаще им позволяли сохранять прежние названия. Моряки часто говорили, что менять название корабля – к несчастью, но, с другой стороны, многие вещи моряки говорят скорее по привычке, чем по факту.
Когда-то она называлась «Торнад», флагман французского флота.
Адмирал Лекилье, прорвавшая британскую блокаду и пересекшая Атлантику на запад, вплоть до Карибского моря, где сеяла хаос и разрушения, пока наконец не была потоплена малочисленной британской эскадрой в Бискайском заливе. Она спустила флаг перед собственным кораблем Болито, старым « Гиперионом», но перед этим едва не превратила этот изношенный двухпалубник в плавающие обломки.
Лорды Адмиралтейства решили переименовать главный приз Болито, главным образом, видимо, потому, что Лекильер не раз их перехитрил. Болито подумал, что странно, что те, кто управлял флотом Его Величества с высоты Адмиралтейства, похоже, так мало знали о кораблях и людях, что сочли подобные изменения необходимыми.
Только новая носовая фигура « Эвриала » была английской. Она была с большой тщательностью вырезана Джетро Миллером в Сент-Остелле, Корнуолл, в подарок от жителей Фалмута одному из их самых любимых сыновей. Миллер был плотником Гипериона и потерял ногу в той последней ужасной битве. Но он всё ещё сохранял своё мастерство, и носовая фигура, смотревшая холодными голубыми глазами с носа корабля со щитом и поднятым мечом, каким-то образом придала « Эвриалу» немного иной облик. Возможно, она мало напоминала героя осады Трои, но этого было достаточно, чтобы вселить страх в сердце любого врага, который мог бы её увидеть и знать, что за этим последует.
Этот огромный трёхпалубник был силой, с которой приходилось считаться. Построенный в Бресте на одной из лучших французских верфей, он обладал всеми современными усовершенствованиями и усовершенствованиями в конструкции корпуса и парусного вооружения, о которых мог мечтать любой капитан.
От носовой фигуры до гакаборта он имел длину двести двадцать пять футов, и при своём двухтысячетонном весе он нес не только сотню орудий, включая нижнюю батарею из мощных тридцатидвухфунтовых пушек, но и роту из примерно восьмисот офицеров, матросов и морских пехотинцев. При умелом управлении он мог действовать и говорить с силой и сокрушительным эффектом.
Когда корабль вступил в строй, Болито был вынужден набирать в команду всех, кого только мог, удовлетворяя её постоянные требования и нужды. Бледнокожих должников и мелких воришек из тюрем, нескольких обученных матросов с других кораблей, стоявших на ремонте, а также обычную смесь из тех, кого набирали грозные вербовщики. Ведь времена были тяжёлые, и постоянно требовательный флот уже прочесывал и переманивал людей во всех портах и деревнях, а с растущим страхом перед французским вторжением ни один капитан не мог позволить себе роскошь выбора, когда дело касалось сбора людей для сражения на его корабле.