Люди больше всего хотят быть свободными и говорят, что свобода — это величайшее из благ, а рабство – самое позорное и несчастные из государств; и все же они не имеют никакого знания о сущности этого рабства и этой свободы, о которой они говорить.
Дион Златоуст, Речь , 14.1
ПРОЛОГ
265 г. н.э. 5 ноября
МЕСТЬ БЫЛА СЛАДКА. НЕ ХОЛОДНАЯ, а горячая и красная. Первый вкус был хорош, но он хотел большего – гораздо большего. Больше всего он хотел свободы. И теперь, держа в руке меч, он не знал счёта тем, кого готов убить ради свободы.
Ожидая в теплой темноте сицилийской ночи, Крокус думал о пяти долгих годах рабства. Пять лет с тех пор, как алеманны потерпели поражение в битве под Миланом; пять горьких лет с тех пор, как он был порабощен римлянами. Они привезли его на этот остров, закованным вместе с другими племенами в вонючий трюм корабля. В доках, одного за другим, их заставляли стоять голыми на плахе. Сначала его хозяин, человек по имени Бикон, заставлял его работать в поле. Бесконечные дни под солнцем, более жарким, чем что-либо вообразить на его родине к северу от Рейна. Когда он пытался бежать, они клеймили его, как зверя. F – Fugitivus , латинское слово для
«Беглеца». Его лоб всё ещё был ободран и пах палёной плотью, когда они сбрили его длинные волосы – гордость любого северного воина – и бросили его на мельницу.
Три года с другими рабами на мельнице. С закованными ногами, со шрамами от старых побоев, проступающими сквозь лохмотья, они плелись кругами, ворочая тяжкий жернов, выполняя тяжелую работу мула или осла. Пыль въелась в их кожу, лица пожелтели от заточения, глаза были настолько воспалены, что едва видели. Не все пережили эти три года. Умерших заменили. Четверо из новоприбывших были пастухами-алеманнами, обвинёнными в воровстве. Ни один…
Алеманны или кто-то еще – были освобождены.
Ранее тем же вечером на мельницу пришло возмездие. В суматохе Крокус задушил первого надсмотрщика цепями. Забрав его…
Мечом он сразил ещё двоих. Их ярко-красная кровь брызнула на белую муку. Воспоминание об этом не принесло ничего, кроме удовольствия.
«Сотер ждёт», — раздался голос в темноте. «Пора идти».
Они тихо поднялись по крутой тропе к городу Эрикс. Их было сорок человек: двенадцать с мельницы, несколько пастухов с окрестных холмов, остальные были освобождены из соседней усадьбы. Половина из них были алеманнами, остальные – угнетенными и сломленными рабами из империи. Последние были ничтожествами , людьми, не имеющими никакого значения. И все же у всех было какое-то оружие, пусть даже просто грубая коса или вилы.
Конечно, это было бы невозможно без Сотера, Спасителя .
Крокус сначала не узнал его, когда Сотера приговорили к каторге. Было много мужчин с длинными седыми волосами, потерявших глаз. Именно когда он говорил в темноте, в короткие часы отдыха, это осознание начало приходить к ним. Сотер говорил на языках, на всех языках. С каждым скованным он говорил на языке своего рождения – на латыни и греческом, на непонятной болтовне далекого Востока, а с Крокусом – на языке лесов Германии . Его произношение было странным для Крокуса, как у человека, долго жившего среди чужеземцев. Но смысл того, что он говорил, был ясен. Он произносил опасные и прекрасные слова о восстании и мужестве, о достоинстве и чести. Он нарисовал картину нового рассвета, золотого века, рожденного в дикости и резне, о мучительном возрождении свободы.
Глубокой ночью какие-то тени подошли и шептали Сотеру сквозь решётку окна: пастухи идут; рабы на вилле готовы; время близко. Вскоре те, кто работал на мельнице, были готовы пойти на любой риск.
И тогда, в этой грязной тюрьме, Сотер творил чудеса. Он стоял, и по щелчку пальцев цепи падали на землю. Он поднимал их, и они снова сжимались вокруг его запястий и лодыжек. Когда он пророчествовал, его дыхание становилось хриплым, голос доносился словно издалека, и во тьме изо рта словно вырывались языки пламени.
В эти мгновения рабы империи поверили, что богиня любви спустилась из своего храма в Эриксе и овладела им. Они думали, что он сирийец, и называли его Эпафродитом , возлюбленным Афродиты. Но Крокус знал лучше. Владыке Виселицы давно нравилось бродить под прикрытием среди смертных. Человек в капюшоне мог…
Принять любой облик или состояние, каким бы низменным оно ни было. Однажды летом он выполнил работу девяти рабов, чтобы добыть мёд поэзии. Крокус знал, что находится рядом с Одином, Всеотцом, королём богов Севера.
На вершине холма городские ворота были распахнуты. Сотер стоял в их тени. Он вёл их по пустынным улицам. За закрытыми окнами жители спали, ничего не подозревая. Высокая крыша храма Афродиты нависала над ними. Ни одна сторожевая собака не залаяла.
Они прибыли в казармы. Внутри дремал единственный на всём острове солдат. Церемониальный отряд, отобранный из знатнейших юношей Сицилии для охраны храма Афродиты – богини, которая их предала.
Крокус чувствовал старое напряжение, сжимавшее его мышцы и сжимавшее грудь перед битвой. В Милане он вышел вперёд из рядов и довёл себя до исступления, низведя богов до волчьей ярости. Сегодня в этом не было необходимости. Сам Всеотец был здесь, с ними.
Наружная дверь была не заперта. Благородные юноши, самодовольные, не думали об опасности. Привратник храпел в своей сторожке. Ловким движением, словно принося жертву, Сотер перерезал ему горло.
Крокус последовал за Сотером через залитый лунным светом двор. У казарм Сотер остановился и обратился к своим ученикам.
«Они спят и безоружны. Не проявляйте милосердия. У них нет к вам пощады».
Тихий ворчание ненависти показало, что увещевания были излишними.
Крокус первым вошёл в дверь. Длинная спальня, не меньше пятидесяти кроватей.
Фигуры под одеялами зашевелились от шума вторжения. Дверь в дальнем конце комнаты вела в другие спальни. Крокус пробежал по всей комнате. За его спиной раздались первые крики.
В дальнем конце соседней комнаты двое юношей, встревоженных криками из соседней комнаты, вскочили с кроватей. Они не двинулись с места, увидев приближающегося Крокуса. Удивление было слишком велико. Оно было за гранью понимания. Они застыли, не веря своим глазам, когда Крокус сразил их обоих.
Лестница: две другие спальни находились этажом выше. Здесь спящие были разбужены шумом. Полдюжины юношей выхватывали оружие, сваленное в кучу в центре комнаты.
Они повернулись к Крокусу и воинам за его спиной. Коридор между койками был достаточно широк, чтобы двое мужчин могли пройти плечом к плечу.
Крокус сделал ложный выпад в сторону юноши справа. Когда тот отскочил назад, Крокус упал на одно колено и рассек другому левое бедро.
Поднявшись, Крокус нанес удар тыльной стороной ладони по восстанавливающему равновесие. Промахнулся. Клинок, который выхватил Крокус, оказался не длинным мечом, которым он всегда сражался, а каким-то коротким римским оружием. Другой алеманн срубил юношу.
Обернувшись, Крокус отбил слабый выпад, прошёл сквозь защиту своего нового противника и вонзил остриё меча ему в живот. Когда воспоминания в мышцах взяли верх, Крокус осознал, что этот старомодный римский меч хорош для колющих ударов.
После этого началась настоящая бойня.
Вернувшись на улицу, Крокус не почувствовал никакой усталости, только чистый восторг.
Сотер поднял окровавленные руки к ночному небу.
«Сегодня ночью вы нанесли первый удар за свободу. К рассвету город будет нашим. Через несколько дней остров будет объят пламенем. В каждом городе и деревне, на каждой ферме и вилле угнетённые жаждут сбросить свои цепи. Мы не одни. Час пробил – мщения и свободы!»
Месть и свобода!
OceanofPDF.com
ГЛАВА ПЕРВАЯ
265 г. н.э., 8 ноября
ТЕМНАЯ ЛИНИЯ НИЗКО НА ГОРИЗОНТЕ.
Торговое судно вышло из Остии, римского порта, и направлялось на Сицилию. Слегка кренясь, под постоянным лёгким западным ветром, судно шло плавно, рассекая лёгкую зыбь, освещенное солнцем и брызгами.
Плавание началось хорошо, но Баллисту беспокоила полоска темноты за ветром. До ноябрьских ид оставалось пять дней, а до закрытия морей на зиму оставалось всего два дня. « Фортуна» «Редукс» был последним кораблём, отправлявшимся в Тавромений. Теперь он был далеко не уверен, что её имя станет предзнаменованием счастливого возвращения домой.
Несмотря на задержку парусного сезона, остальные пассажиры, отдыхавшие на палубе, выглядели безразличными. Это была разношёрстная компания: труппа мимов, искавших заработка в городах острова на зиму; всадник, возвращавшийся в свои поместья в сопровождении нескольких рабов; и ещё пара подозрительных личностей, не признававшихся в своих намерениях. Моралисты часто осуждали дурную компанию на кораблях.
Баллиста взглянул на сына. Мальчик стоял у носа, вежливо разговаривая с всадником-землевладельцем. Нет, он уже не мальчик. Это была его четырнадцатая зима. В следующем году он наденет тогу взрослого мужчины.
Исангрим уже был высок, широкоплеч, с округлыми формами. Он был светловолосым, перенимая черты отца-северянина, а не смуглую итальянскую красоту матери. Над верхней губой у него пробивалась едва заметная полоска усов, а на щеках золотистый пушок. Исангрим внимательно кивнул, не удостоив взглядом горизонт. Вполне возможно, что он ничего не знал о море.
Баллиста с угрызениями совести осознал, что так мало знал о своем старшем сыне. Римская элита считала, что хорошая жизнь уравновешивает negotium , службу государству, с otium , культурным досугом. Без сомнения, они были правы. Но друг императора, доверенный военачальник, не имел роскоши выбора. Последние десять лет Баллиста служил за границей, на границах, а часто и за их пределами. Иногда, между кампаниями, он бывал с семьей на Востоке. Но, за исключением краткой встречи в Риме этой весной, он не видел их последние три года. Исангриму было десять; теперь ему тринадцать. Это были долгие три года. Так много в нем изменилось.
Однако всё можно было исправить. Наконец-то император удовлетворил просьбу Баллисты об отстранении от дел и возвращении к частной жизни. После стольких лет службы Галлиен был ему обязан, но с императором такие вещи никогда не были гарантированы. Оказавшись в безопасности на вилле в Тавромении, Баллиста мог познакомиться не только с Исангримом, но и с его младшим сыном, Дернхельмом. На мирном острове – доме солнца, как его называли его обитатели –
Он мог бы заново построить свою жизнь с матерью. Его брак с Джулией был лучше многих. Когда-то он был очень хорош. Но они слишком долго были в разлуке. Теперь всё можно было исправить.
Оглядываясь на восток, на далёкие грозовые облака, Баллиста был рад, что перед приездом в Рим послал весточку остальным членам своей семьи , чтобы они могли отправиться в путь. Они прибыли бы в Тавромений месяц назад. Исангрим отправился бы с ними, если бы не пришлось договариваться о его исключении из императорской школы на Палатине. Чтобы добиться освобождения мальчика, потребовалось всё влияние Баллисты и немалая доля хвастовства. В своё время Баллиста сам посещал эту школу. Никто не понимал её негласного предназначения лучше. Император надеялся заручиться неизменной преданностью влиятельных людей: своих военачальников и наместников в пределах империи, а также правителей-клиентов за её пределами. Обучение сыновей во дворце укрепляло эту надежду. Там за мальчиками можно было наблюдать, и они были в его власти. Впоследствии, если их семьи не вызывали подозрений, их могли повысить до высоких должностей.
Слово «заложник» вообще не нужно было произносить.
Шторм приближался. Другие пассажиры, возможно, не замечали этого, но Баллиста был не единственным, кто это заметил. Он видел, как один из матросов просунул большой палец между указательными и указательными, подавая знак…
Отвратить зло. Не желая тревожить пассажиров, капитан прервал подобное поведение тихим, но резким словом. Баллиста выпрямился, опираясь на наветренный поручень, и двинулся к корме. Палуба качалась легко, и он шёл без затруднений.
Капитан стоял на палубе над кормовой каютой, где рулевой сжимал два рулевых весла. Когда Баллиста поднимался по трапу, капитан, невысокий, крепкого телосложения, приветствовал его с почтением, подобающим человеку с золотым кольцом всадника – всего на ступень ниже сенатора. Более того, Баллиста был известен как друг императора. Тем не менее, взгляд капитана на мгновение задержался на новоприбывшем, прежде чем снова окинуть взглядом корабль, море и небо. Лишь изредка он поглядывал на восточный горизонт. Баллиста восхищался его сдержанностью, позволившей ему не привлекать внимание пассажира к потенциальной угрозе.
Несмотря на всю свою тактичность, было очевидно, что капитан не приветствовал вторжение этого императорского фаворита, родившегося в варварской семье.
«Надвигается шторм?» — Баллиста говорил тихо, чтобы его голос не долетел до главной палубы. Из вежливости он сформулировал свои слова как вопрос.
«Ничего страшного, господин ».
«Я командовал военными кораблями на Востоке».
Капитан посмотрел Баллисте прямо в лицо и кивнул, как один моряк другому.
«Через час или около того подует. Но « Фортуна Редукс» — судно, которое хорошо держит погоду, моя команда знает своё дело, и у нас достаточно места в море до самой Сардинии. Пока ветер не сменит направление на север, всё в порядке».
«Она тяжело нагружена», — сказал Баллиста.
Трюм был полон амфор с вином, тщательно уложенных и закрепленных.
«Лучше держит море. Она качается, как пробка, без груза, только с балластом».
Баллиста улыбнулась, признавая профессионализм собеседника.
«Если вам понадобится дополнительная помощь, я к вашим услугам».
'Спасибо.'
Баллиста повернулась, чтобы уйти.
« Домин? »
Баллиста остановилась.
«Возможно, вам лучше не говорить об этом остальным пассажирам».