Вдруг словно кто-то сменил кадр. Молодой высокий смуглый мужчина, стройный, с красивыми тонкими чертами лица, миндалевидными кофейными глазами, аккуратной бородкой, в белом халате колдовал над пробирками, постоянно за чем-то следил в микроскоп, сверял полученные данные на планшете. Иногда он хмурился, обхватывал правой рукой бороду и надолго задумывался. Затем отмирал и с удвоенной скоростью продолжал опыты.

Вульф из любопытства подошёл ближе. Глаза мужчины потемнели, и он прогромыхал:

– Кто ты? Как сюда попал?

– Я странник, путешествую по снам, ищу прекрасную принцессу-волчицу… – Лорд Вульф присмотрелся. – Энки?

Мужчина удивлённо взглянул и спросил:

– Если ты странник, тогда ответь: что я делаю не так? Эти люди должны быть идеальными, быть послушными.

– А ты послушен? Ты идеален? – взревел Волк. – Ты всё время пытаешься всё контролировать, Часовщик!

Сон дрогнул и распался на тысячу осколков.

***

Дождь интимно нашёптывал что-то листве. Вода пенящимися потоками экспансировала землю, унося прочь ветки, листья и мусор.

Он кутался в полупрозрачные крылья, словно в плащ, но его бил озноб. Пахло мокрой шерстью. Почему он не разводит огонь? Чего-то боится? Скрывается?

Белый лисёнок внимательно следил за странным волком.

Уже глубоко за полночь тот не стерпел и разжёг костерок, блаженно расправил над ним отсыревшие крылья. Затем закинул в пепел пару картофелин и ароматные коренья. Странный выбор.

Лисёнок звонко чихнул, вывалился из своего укрытия и уставился на Волка.

– Доброго здравия… – Спустя пару ударов сердца пробормотал сноходец.

– Зачем ты здесь? – вместо благодарности произнёс Лисёнок.

Волк опешил.

– Мне казалось, что это моя фраза… Подойди ближе. Здесь теплее. Небось продрог.

– Сначала ответь! У тебя запах потустороннего мира. – Отчеканил белый пушистик.

– Хм. Ещё не выветрился? – Волк понюхал подмышки. – Вроде три сотни лет уже прошло.

– Так зачем ты здесь? Ловишь души? – не отставал Лисёнок.

Волк достал из пепла запечённый корнеплод, разломил пополам и протянул гостю. Тот взял угощение… рукой.

– Я скрываюсь от людей и от духов. – Волк подул на дымящуюся картофелину.

– Почему?

– Я не тот, кем кажусь, – неохотно объяснял сноходец. – Я не такой, как другие. Я другой. А других не любят. Нигде. Никто. Никогда. Я старался сохранить инкогнито. Мне удавалось последнюю сотню лет. Но, видимо, пришло время менять место.

Лисёнок задумчиво жевал картофелину, разглядывая странного собеседника. В его детских глазах мелькнуло что-то очень древнее.

– Знаешь, – наконец сказал он, – я тоже не такой, как кажусь. Может, поэтому нас свели сны?

Волк замер с картофелиной на полпути ко рту. Перед ним сидел уже не лисёнок, а юноша с белыми волосами и золотыми глазами, окутанный призрачным сиянием девяти хвостов.

– Ты… – прошептал Вульф.

– Я – тот, кто научится видеть не только маски, но и лица под ними, – улыбнулся незнакомец и снова превратился в лисёнка. – А ты – тот, кто боится показать своё лицо. Мы дополняем друг друга, Парурмези.

Имя прозвучало как заклинание, и воспоминание растворилось, уступив место новому.

***

Волку снилось, что он влюбился с первого взгляда, отчаянно, крепко, по-волчьи. В молодую гордую белую волчицу-принцессу с голубыми глазами. Она одарила его высокомерным полу-взглядом и отвернулась. Конечно, он всего лишь стражник. Но Волк сразу заметил в её глазах бездну печали и одиночества.

Когда он проснулся, перед ним сидела девушка в белых одеждах, с длинными светлыми волосами.

– Почему? Почему ты каждый раз отвергаешь меня? – закричал Волк.

– Ты знаешь, Теру, что я твоя сестра-мать-дочь-возлюбленная-жена-богиня-посланница. Ты любишь и ненавидишь меня, хочешь и отвергаешь, будешь со мной и будешь скрываться от меня. Ты всё это знаешь и знал изначально. Но забыл…

По лицу Иши потекли слёзы. Гнев, который защищал её все эти годы, растворился. Осталась лишь чистая боль.

– Иша. – Откуда-то вынырнул Лорд Вульф и попытался обнять её.

Но она подняла руку и покачала головой.

– Не сейчас. Дай мне… дай мне всё прочувствовать сполна.

Она опустилась на колени, и слёзы капали на песок Страны Сновидений, превращаясь в крошечные звёздочки. Каждая капля – память. Каждая звезда – боль, которую она так долго держала взаперти.

Вульф стоял рядом, не приближаясь, но и не уходя. Просто был. Впервые за долгие годы он не пытался что-то исправить, что-то контролировать. Он просто позволил ей быть.

– Я так устала, – прошептала Иша сквозь слёзы. – Устала ненавидеть. Устала помнить. Устала забывать.

– Я знаю, – тихо ответил Вульф. – Я тоже.

***

Орисс и Эхо вошли в бесконечный коридор отражающих поверхностей, где каждое зеркало показывало не внешность, а сущность смотрящего.

– Смотри, – прошептала Эхо, указывая на одно из зеркал. – Мы… мы сливаемся.

Действительно, в зеркале их отражения переплетались, как две капли воды, стремящиеся стать одной. Орисс с её способностью видеть истину и Эхо с её даром воплощать сущность – они дополняли друг друга так идеально, что граница между ними начинала исчезать.

– Это было бы так просто, – сказала Эхо, протягивая руку к отражению. – Стать одним целым. Я больше не буду бояться потерять себя, а ты получишь способность не только видеть, но и создавать.

Орисс почувствовала соблазн. Объединившись с Эхо, она могла бы стать существом невероятной силы – видящим и воплощающим одновременно. Но…

– Но тогда не будет ни меня, ни тебя, – медленно сказала она. – Будет кто-то третий. Может быть, лучше нас, но не мы.

– Я боюсь оставаться собой, – призналась Эхо. – Что если моя индивидуальность – это иллюзия? Что если я просто ошибка в отражении?

– А я боюсь, что моя объективность – тоже иллюзия, – ответила Орисс, и шрам-звезда на её левой руке под рукавом заныл. – Что я вижу не истину, а только свою интерпретацию истины. Что все мои знания – лишь попытка спрятаться от неопределённости.

Она сняла очки и посмотрела на своё отражение с размытыми глазами.

– Знаешь, в чём парадокс? Чем больше я узнаю, тем больше понимаю, как мало знаю. Каждый ответ рождает десять новых вопросов. И это… это пугает.

– А мне страшно, что я никогда не узнаю достаточно, чтобы понять, кто я, – отозвалась Эхо. – Потому что я всегда буду меняться.

Они стояли перед зеркалами, каждая перед выбором: слиться в идеальное целое или остаться несовершенными, но собой.

В одном из зеркал их объединённое отражение было прекрасным – совершенным созданием без сомнений, без страхов, без противоречий. Оно улыбалось им, протягивая руку, обещая покой.

Орисс и Эхо одновременно отвернулись от этого зеркала.

– Знаешь что? – сказала Орисс, улыбаясь. – Давай останемся связанными, но разными. Сёстры по выбору, а не по природе.

– Сёстры, – повторила Эхо, в её голосе впервые прозвучала настоящая уверенность. – Да. Мне нравится.

Она схватила Орисс за руку, и их отражения в зеркале наконец перестали сливаться. Вместо этого они встали рядом – две отдельные фигуры, держащиеся за руки.

– Я вижу, – прошептала Орисс, надевая очки обратно. – Когда мы вместе, я вижу не только факты, но и возможности.

– А я чувствую, – отозвалась Эхо. – Когда ты рядом, я чувствую, что моя изменчивость – не слабость, а сила.

***

Тим сидел на камне, который одновременно был деревом, облаком и фрагментом старой картины, и наблюдал за происходящим со смесью любопытства и одиночества.

Он рисовал. В его скетчбуке рождались образы друзей – Вульф, склонившийся над плачущей Ишей. Орисс и Эхо, держащиеся за руки перед зеркалами. Мсье Ренар, разглядывающий что-то в песке. Каждый штрих был точным, каждая деталь – выверенной.

Но его собственного отражения в зеркалах не было.

– Тим, – позвала Орисс.

Он вздрогнул, словно не ожидал, что его заметят, и быстро захлопнул скетчбук.

– Привет, – неловко помахал он рукой. – Я просто… наблюдал. Вы все такие… настоящие. Связанные друг с другом.

– А ты нет? – спросила Эхо.

Тим посмотрел на свои руки, испачканные краской всех цветов. Пурпурный шрам-трещина на правой ладони пульсировал в такт сердцебиению.

– Я создаю миры. Но я не живу в них по-настоящему. Я всегда остаюсь наблюдателем, художником за холстом. Я рисую жизнь, но не живу её.

– Но мы часть твоих миров, – пробасил Вульф, приближаясь, с Ишей рядом. – И ты можешь быть частью нашего.

Тим удивлённо поднял глаза:

– Вы… вы не злитесь на меня? Ведь я убежал, а потом наблюдал за вами скрытно, как… как Часовщик.

Последние слова прозвучали с горечью.

– Злимся, – честно ответила Иша, всё ещё вытирая слёзы. – Но мы понимаем. Иногда нужно время, чтобы осознать свои ошибки. Мне понадобились века.

– И мне тоже, – добавил Вульф, глядя на неё с нежностью.

Мсье Ренар материализовался рядом с Тимом, усаживаясь на камень-дерево-облако:

– Знаешь, в чём твоя главная проблема, Тим-Тим-Тимми? Ты думаешь, что наблюдатель не может быть участником. Но художник – это тоже роль. Твоя роль. И она так же важна, как и наши.

– Но я наделал столько ошибок… – начал Тим.

– И будешь делать ещё, – перебил его Ренар с лисьей улыбкой. – Как и мы все. В этом и есть жизнь, mon ami.

– Я чувствую ещё одну Грань здесь. – Тим обвёл рукой Страну Сновидений. – Но не могу к ней приблизиться. Это не мои владения.

– Позволь помочь, малец. – Лорд Вульф светился счастьем, каким Тим его ещё не видел.

Он отодвинул лапой пласт сна, словно занавес, и перед ними раскинулось Зеркальное озеро. В центре мерцал кристалл удивительного чистого синего цвета – Грань Познания. Волк перетёк к нему и зажал добычу в лапах.

– Красивый, – прошептала Эхо. – Как все знания мира в одном камне.

Тим принял Грань от Вульфа, завернул в платок и убрал в сумку рядом с Гранью Разрушения. Два осколка лежали близко, но не соприкасались. Один пульсировал разрушительной силой, другой – спокойным светом понимания.

– Осталось ещё три, – сказал он тихо.

В тот же час воздух Страны Сновидений задрожал, и реальность начала искажаться в двух противоположных направлениях. С одной стороны материализовался Часовщик, окружённый идеальным порядком, даже хаотичные сны вокруг него выстраивались в правильные геометрические формы. С другой появился Аритмикс, и пространство рядом с ним взорвалось буйством красок и звуков, превратив сновидения в безумный карнавал.

– Так вот где ты прячешься, – проскрежетал Часовщик, глядя на Тима. – И ведёшь за собой этих… нарушителей.

– Нарушителей порядка! – радостно воскликнул Аритмикс. – О, как мне это нравится! Давайте устроим хаос!

Но когда их взгляды встретились, в воздухе возникло знакомое напряжение.

– Всё те же попытки нарушить порядок, – холодно произнёс Часовщик. – Ты неисправим, Аритмикс.

– А ты всё так же слеп, – ответил Аритмикс, и в его голосе звучала не безумная радость, а глубокая усталость. – Смотришь на меня и видишь только помеху. Никогда не задавался вопросом, почему мы так связаны? Почему твой идеальный порядок не может существовать без моего хаоса?

Часовщик нахмурился. В Стране Сновидений, где подсознание говорило громче логики, он почувствовал что-то… знакомое в присутствии Аритмикса. Что-то, что заставляло его испытывать неопределённую тревогу.

– Мы связаны только как противники, – резко проскрипел он. – Порядок и хаос всегда противостоят друг другу.

– Противостоят… или дополняют? – тихо спросил Аритмикс, впервые его голос прозвучал без обычных безумных интонаций. – Скажи мне, брат, разве ты никогда не чувствовал, что мы – две стороны одной монеты?

– Не называй меня братом, – прошипел Часовщик, но в его голосе прозвучала неуверенность.

Группа замерла, наблюдая за этим неожиданным диалогом. Тим крепче сжал сумку с Гранями и понял: финальная битва будет не такой, как он ожидал.

Орисс шепнула Эхо:

– Ты видишь? Они отражают друг друга, как мы с тобой. Только они этого не понимают.

– Или боятся понять, – отозвалась Эхо.

Аритмикс медленно поднял руку, в воздухе возникли вихри красок. Часовщик ответил жестом, и краски выстроились в идеальную спираль. На мгновение их силы создали нечто прекрасное – упорядоченный хаос, танцующую структуру.

Оба одновременно отдёрнули руки, словно обожглись.

– Грань Порядка, – сказал Часовщик, обращаясь к Тиму, но глядя на Аритмикса. – Она у меня. В Башне. И ты за ней придёшь.

– Мы придём, – твёрдо ответила Иша, вставая рядом с Тимом.

– Все мы, – добавил Вульф.

Часовщик и Аритмикс исчезли одновременно, оставив группу в медленно рассеивающейся Стране Сновидений.

– Что-то здесь не так, – пробормотал мсье Ренар. – Эти двое… они больше похожи, чем различны.

– Именно поэтому они и ненавидят друг друга так яростно, – тихо сказала Орисс. – Никто не ненавидит сильнее, чем тот, кто видит в другом отражение собственных страхов.

Тим открыл скетчбук и начал быстро рисовать. Часовщик и Аритмикс. Порядок и Хаос. Двое, стоящие по разные стороны зеркала.

Но в его рисунке зеркало постепенно исчезало, и две фигуры становились всё ближе друг к другу.

Глава 14: Япония времён кицунэ

Мир встретил их влажным воздухом, пропитанным ароматом цветущей сакуры и дымом благовоний. Под ногами шуршала опавшая листва, влажная от утренней росы, а где-то вдали звенели храмовые колокольчики – тонкий, серебристый звук. На языке оставался сладковатый привкус цветочного нектара, висевшего в воздухе густым туманом.

Иша замерла, едва ступив на усыпанную лепестками тропу. Что-то в этих запахах, в этих звуках ударило ей прямо в сердце – не узнавание, а воспоминание. Кожа покрылась мурашками, словно тысячи невидимых пальцев коснулись её души.

– Я помню этот мир, – прошептала она, и голос дрожал от эмоций. Воздух вокруг неё замерцал, наполнившись запахом лисьего меха и дыма костров. – Я помню… так много жизней здесь.