Город Арете
«И пусть они, осаждая крепость, стремятся привлечь на свою сторону кого угодно из тех, кто находится внутри крепости и города, чтобы через них достичь двух вещей: во-первых, выведать их тайны, и во-вторых, запугать и устрашить их самими собой. И пусть будет послан человек тайными способами, который должен расстроить их умы и лишить их всякой надежды на помощь, и который должен сказать им, что их хитрая тайна раскрыта, и что о крепости их рассказывают всякие слухи, и что указывают пальцами на их укреплённые и слабые места, и на места, по которым будут направлены тараны, и на места, где будут установлены мины, и на места, где будут поставлены лестницы, и на места, где будут подниматься стены, и на места, где будет зажжён огонь, – чтобы всё это вселило в них ужас...»
- Фрагмент из Сасанидской книги Айн;
перевод Джеймса [2004], 31
OceanofPDF.com
Пролог (лето 238 г. н.э.)
Война — это ад. Гражданская война ещё хуже. Эта гражданская война шла из рук вон плохо. Всё шло не по плану. Вторжение в Италию зашло в тупик.
Войскам пришлось пройти через Альпы, прежде чем весеннее солнце растопило снега на перевалах. Они ожидали, что их встретят как освободителей. Им говорили, что стоит им ступить на землю Италии, как все сбегутся, протягивая оливковые ветви, подталкивая вперёд своих детей, моля о пощаде и падая к их ногам.
Всё произошло не так, как они надеялись. Они спустились с гор в безлюдную местность. Жители бежали, забрав с собой всё, что могли унести. Исчезли даже двери домов и храмов. Обычно шумные равнины опустели. Проходя через город Эмона, солдаты обнаружили лишь стаю волков.
Армия уже больше месяца стояла лагерем у стен североитальянского города Аквилея. Легионы и вспомогательные войска голодали, жаждали и были измотаны. Наспех организованная система снабжения развалилась.
На месте ничего не было. То, что горожане не успели собрать за стенами, солдаты растратили, как только прибыли.
Убежища не было. Все здания в пригородах были снесены, чтобы обеспечить стройматериалами осадные работы. Река была загрязнена трупами с обеих сторон.
Осада не продвигалась. Стены не могли быть пробиты; осадных машин не хватало, а защитники были слишком эффективны. Каждая попытка штурма стен с помощью осадных лестниц и передвижных башен заканчивалась кровавой неудачей.
И всё же, храбрости этого здоровяка не занимать. Каждый день император Максимин Фракийский объезжал город, находясь на расстоянии выстрела из лука от противника, воодушевляя своих людей на осадных позициях. Проезжая сквозь ряды, он обещал им город и всех его обитателей, чтобы они распоряжались ими по своему усмотрению. Хотя его храбрость никогда не вызывала сомнений, его суждения всегда вызывали сомнения. С каждой новой неудачей он становился всё более свирепым. Как раненый зверь или, как говорили многие, как полу-
Он всегда оставался варваром-крестьянином, он нападал на окружающих. Офицеров, возглавлявших обречённые на провал попытки перелезть через стену, казнили всё более изобретательными способами. Особую изобретательность проявляли представители знати.
Баллиста был ещё более голоден, жаждущим и грязным, чем большинство. Он был высоким юношей, ему было всего шестнадцать зим, он был выше шести футов ростом и всё ещё рос. Никто не чувствовал нехватку еды острее, чем он. Его длинные светлые волосы небрежно спадали на спину. Оставшаяся брезгливость удерживала его от мытья на берегу реки. Со вчерашнего дня к другим запахам, витавшим вокруг него, присоединился запах гари, вонь горелой плоти.
Несмотря на его молодость и статус дипломатического заложника для своего племени, все считали правильным, чтобы один из его потомков, один из Одинов, возглавил один из отрядов германских нерегулярных войск. Римляне рассчитали высоту стены, выдали лестницы нужной длины, и, во главе с Баллистой, около пятисот варваров, которых можно было считать расходным материалом, были отправлены в бой. Они шли трусцой, согнувшись под градом метательных снарядов. Крупные тела германцев и отсутствие доспехов делали их удобными мишенями. Снова и снова раздавался тошнотворный звук попадания снаряда. Они падали толпами.
Выжившие храбро продвигались вперёд. Вскоре над ними возвышались гладкие стены. Ещё больше людей пали, когда они отложили щиты, чтобы поднять лестницы.
Баллиста был одним из первых, кто поднялся наверх. Он начал подниматься одной рукой, держа щит над собой, меч всё ещё был в ножнах. Падающий камень ударил в щит, чуть не сбросив его с лестницы. Шум был неописуемым. Он увидел, как длинный шест появился над стеной и выдвинулся над следующей лестницей. На конце шеста была большая амфора. Шест медленно повернулся, амфора наклонилась, и пылающая смесь смолы, масла, серы и битума хлынула дождём на людей на лестнице. Мужчины кричали, их одежда горела и съеживалась, прилипая к ним, их плоть жарилась. Один за другим они падали с лестницы. Зажигательная жидкость обрушилась на тех, кто стоял у её подножия. Они били по огню руками, катались по земле. Потушить пламя было невозможно.
Когда Баллиста поднял взгляд, над его головой висела ещё одна амфора, её шест начал вращаться. Не раздумывая, Баллиста бросился с лестницы. Он тяжело приземлился. На мгновение ему показалось, что он сломал лодыжку.
или повернулся и сгорел заживо. Но инстинкт самосохранения преодолел боль, и, крикнув своим людям следовать за ним, он убежал.
Баллиста уже некоторое время считал, что заговор неизбежен.
Несмотря на то, что он был впечатлён римской дисциплиной, ни один воин не смог бы долго выдерживать эту осаду. И после того бедствия, которое постигло его в тот день, он не удивился, когда к нему подошли.
Теперь, ожидая своей роли, он осознал всю глубину своего страха. Он не хотел изображать героя. Но у него не было выбора. Если бы он ничего не сделал, его казнил бы либо Максимин Фракийский, либо заговорщики.
Заговорщики были правы. Вокруг императорского шатра было очень мало стражи. Многие из присутствующих спали. Это было сонное время сразу после полудня. Время, когда осада приостанавливалась. Время, когда император и его сын отдыхали.
Один из заговорщиков кивнул, и Баллиста направился к огромному пурпурному шатру со знаменами снаружи. Внезапно он ясно осознал, какой прекрасный день: идеальный итальянский день начала июня, жаркий, с лёгким ветерком. Медоносная пчела прожужжала над ним. Высоко в небе кружили ласточки.
Преторианец преградил Баллисте путь копьём. «Куда ты идёшь, варвар?»
«Мне нужно поговорить с императором», — Баллиста говорил на разумной латыни, хотя и с сильным акцентом.
«А кто нет?» Преторианец не проявил интереса. «А теперь иди к чёрту, парень».
«У меня есть информация о заговоре против него, — Баллиста понизил голос. — Некоторые офицеры, дворяне, замышляют убить его». Он наблюдал за явной нерешительностью гвардейца. Потенциальная опасность не сообщить подозрительному и мстительному императору о возможном заговоре в конце концов пересилила естественный страх разбудить всё более вспыльчивого и жестокого человека, у которого дела шли неважно.
«Подожди здесь». Преторианец подозвал одного из солдат присмотреть за варваром и скрылся в палатке.
Вскоре он вернулся и приказал другому преторианцу разоружить и обыскать юношу-варвара. Баллисту, отдав меч и кинжал, проводили в шатер: сначала в прихожую, а затем во внутреннее святилище.
Сначала Баллиста мало что видел. Фиолетовый мрак в глубине шатра казался густым после яркого солнечного света снаружи. Когда его глаза привыкли к темноте, он разглядел священный огонь, который всегда несут перед правящим императором, тлеющий на переносном алтаре. Затем он увидел большую походную кровать. Из неё поднималось огромное бледное лицо императора Гая Юлия Вера Максимина, более известного как Максимин Фракиец. На его шее блестел знаменитый золотой торк, который он получил за доблесть рядового от императора Септимия Севера.
Из дальнего угла шатра раздался резкий голос: «Соверши поклонение, проскинезис». Когда преторианец подтолкнул Баллисту на колени, он увидел, как из темноты выходит прекрасный сын Максимина Фракса. Баллиста неохотно распростерся на земле, а затем, когда Максимин Фракс протянул ему руку, поцеловал тяжёлое золотое кольцо с драгоценным камнем, украшенным изображением орла.
Максимин Фракийский сидел на краю походной кровати. На нём была лишь простая белая туника. Рядом стоял его сын, в своём обычном, богато украшенном нагруднике и с серебряным мечом, украшенным узором, с рукоятью в форме головы орла. Баллиста стояла на коленях.
«Боги, как же он воняет», — сказал сын, приложив к носу надушенную салфетку. Отец махнул рукой, призывая его замолчать.
«Ты знаешь о заговоре против моей жизни». Большие серые глаза Максимина Фракса посмотрели в лицо Баллисты. «Кто предатели?»
— Офицеры, большинство трибунов и несколько центурионов II Парфийского легиона, Доминус.
«Назовите их».
Баллиста выглядела нерешительной.
«Не заставляй моего отца ждать. Назови их», — сказал сын.
«Они влиятельные люди. У них много друзей, большое влияние. Если они услышат, что я их разоблачил, они причинят мне зло».
Здоровяк рассмеялся ужасным, хриплым смехом. «Если то, что ты говоришь, правда, они не смогут причинить вреда ни тебе, ни кому-либо ещё. Если то, что ты говоришь, неправда, то то, что они могут захотеть с тобой сделать, будет меньшей из твоих забот».
Баллиста медленно назвал ряд имён: «Флавий Вописк, Юлий Капитолин, Элий Лампридий». Всего было двенадцать имён. То, что это были настоящие имена участников заговора, на данном этапе не имело значения.
«Откуда вы знаете, что эти люди хотят меня убить? Какие у вас есть доказательства?»
«Они попросили меня присоединиться к ним, — громко сказал Баллиста, надеясь отвлечь внимание от нарастающего шума снаружи. — Я попросил у них письменные инструкции. Они у меня здесь».
«Что за шум?» — взревел Максимин Фракий, и лицо его исказилось от привычного раздражения. «Преторианец, скажи им замолчать». Он протянул огромную руку за документами, которые ему протянула Баллиста.
«Как вы видите, — продолжил Баллиста.
«Тишина», — приказал император.
Шум снаружи шатра не утихал, а, наоборот, нарастал. Максимин Фракий, с лицом, искаженным яростью, повернулся к сыну: «Иди и скажи им, чтобы заткнулись нахрен».
Максимин Фракс продолжал читать. Затем порыв шума заставил его поднять бледное лицо. На нём Баллиста увидела первый проблеск подозрения.
Баллиста вскочил на ноги. Он схватил переносной алтарь со священным огнём и замахнулся им на голову императора. Максимин Фракий невероятно сильно схватил Баллисту за запястье. Свободной рукой он ударил его в лицо. Голова юноши откинулась назад. Здоровяк ударил его в живот. Баллиста рухнул на землю. Одной рукой император поднял Баллисту на ноги. Он приблизил своё лицо, каменное, как скала, к лицу Баллисты. От него несло чесноком.
«Ты будешь медленно умирать, маленький ублюдок».
Максимин Фракий почти небрежно отбросил Баллисту. Юноша проломил несколько стульев и опрокинул походный стол.
Когда император поднял меч и направился к двери, Баллиста отчаянно пытался вдохнуть и подняться на ноги. Он огляделся в поисках оружия. Не найдя его, он взял с письменного стола стилос и, спотыкаясь, пошёл за императором.
Из вестибюля виднелась вся сцена снаружи, ярко освещенная и словно картина в храме или портике. Вдали большинство преторианцев бежали. Но некоторые присоединились к легионерам II легиона и срывали со штандартов императорские портреты. Ближе слышалось смятение тел. Сразу за порогом виднелась могучая спина Максимина Фракийца. В руке меч, огромная голова вертелась из стороны в сторону.
Шум стих, и над толпой поднялась отрубленная голова сына Максимина Фракийского, насаженная на копье. Даже испачканная грязью и кровью, она…
была по-прежнему прекрасна.
Звук, изданный императором, был нечеловеческим. Прежде чем здоровяк успел пошевелиться, Баллиста неуверенно бросился ему в спину. Словно охотник на арене, пытающийся прикончить быка, Баллиста вонзил стилос в шею Максимина Фракса. Одним мощным взмахом руки здоровяк отбросил Баллисту через весь вестибюль. Император повернулся, выхватил стилос и швырнул его, окровавленный, в Баллисту. Подняв меч, он двинулся вперёд.
Юноша вскочил на ноги, схватил стул, выставил его перед собой в качестве импровизированного щита и отступил назад.
«Ты, подлый ублюдок, ты дал мне свою клятву – ты принял воинскую присягу, таинство». Кровь ручьём текла по шее императора, но, похоже, это его не останавливало. Двумя ударами меча он разнес кресло вдребезги.
Баллиста извернулся, чтобы избежать удара, но почувствовал жгучую боль, когда меч царапнул его по рёбрам. Лежа на полу, прижимая руки к ране, Баллиста попытался отползти назад. Максимин Фракс стоял над ним, готовясь нанести смертельный удар.
Брошенное копьё вонзилось в незащищённую спину императора. Он невольно шагнул вперёд. Ещё одно копьё вонзилось ему в спину. Он сделал ещё шаг, а затем опрокинулся и приземлился на Баллисту. Его огромный вес давил на юношу. Его дыхание, горячее и зловонное, обжигало щеку Баллисты. Он поднял пальцы, чтобы выцарапать мальчику глаза.
Каким-то образом стилос снова оказался в правой руке Баллисты. С силой, рожденной отчаянием, юноша вонзил его в горло императора. Брызнула кровь. Пальцы императора отдернулись. Кровь обожгла глаза Баллисты.
«Мы еще увидимся», — произнёс свою последнюю угрозу здоровяк с отвратительной ухмылкой, из его перекошенного рта булькала и пенилась кровь.
Баллиста наблюдал, как тело вытаскивали наружу. Там они набросились на него, словно стая гончих, разрывающих добычу. Ему отрубили голову и, как и голову сына, насадили на копье. Огромное тело оставили на произвол судьбы, чтобы его топтали и оскверняли, а птицы и собаки растерзали.