В поезде Стокгольм – Уппсала Андрей, чтобы убить время, зашел в ресторан, поковырял вилкой какой-то салат с кусочками мяса, просмотрел прихваченную с собой брошюру с эмблемой Института расовой биологии и фотографией большого здания, окруженного парком. В исторической справке говорилось, что институт был открыт 1 января 1922 года, что возглавил его профессор Херман Лундоборг, что первоначально институт располагался в трех комнатах в старом семинарском здании, потом много раз переезжал, пока в 1960 году не приобрел большое здание на территории Уппсальского университета. Описание деятельности института открывалось портретом Карла Гюнтера, именем которого институт был назван (Ханс Фридрих Карл Гюнтер, вот оказывается как), и цитатой из него, набранной большими, стилизованными под готику буквами: «Раса – скрытая очевидность: ее можно научиться видеть». Дальше шли фотографии в трех, как положено, проекциях типичных представителей арийской расы, балтийской расы, славянской расы и так далее – вплоть до лопарей, о которых брошюра сообщала только, что они «принадлежат к низшим расам, хотя и продвигаются с помощью старших арийских братьев к вершинам цивилизации».

Гадость какая, поморщился Андрей и отложил брошюру. Куда меня несет? Зачем мне эта скрытая очевидность, я же знаю, что это бред? Он подозвал официанта, расплатился и уже собирался встать, как вдруг к нему за столик присел молодой человек – серый свитер, коротка стрижка, дымчатые очки.

– Вам привет от Рафика, – произнес свитер. – Он просил передать, что не все идет так, как планировалось.

– То есть? – вдруг разозлившись, резко спросил Андрей.

– Ну, кое-что пошло не так, и нам приходится импровизировать на ходу, – ответил свитер. – Вам больше нет смысла ехать в Уппсалу. Можете возвращаться в Стокгольм, когда хотите. Нет, конечно, вы можете осмотреть город, но хорошо бы вам завтра утром быть в столице.

– А как же Институт расовой биологии?

– Можете для порядка засвидетельствовать почтение господину Гуннару Дальбергу.

– Это кто?

– Новый директор.

– Никакого почтения ни к нему, ни к его институту, ни к их деятельности я не испытываю, – почти закричал Андрей. – Что я здесь делаю, вы можете наконец объяснить? Что вам вообще нужно от меня?!

– Не кричите, – тихо сказал свитер. – В нашей работе тоже бывают накладки. Вот ваш билет на обратный поезд и ваучер отеля в Стокгольме. Тот же самый отель.

Ничего никому свидетельствовать Андрей, конечно, не пошел, вышел на привокзальную площадь, огляделся. Главный железнодорожный вокзал Уппсалы, на фронтоне которого красовались цифры «1866», смотрелся мрачновато: ну, прямо английский замок – арочные окна в первом этаже, башни по бокам, шпиль, часы над входом. На площади перед вокзалом – странный памятник: две фигуры, танцующие что-то вроде польки почему-то на голове у огромного смеющегося скрипача. То ли они ему мерещатся, то ли он им. Прямо как у меня, усмехнулся Андрей, мне тоже все время что-то мерещится. Или это я кому-то мерещусь?

До поезда оставалось всего полчаса. Пройтись по городу Андрей не успевал. Сел в вагон в крайнем раздражении, опять пошел в ресторан, заказал стопку абсолюта «Ренат Бренвин», обозначенного в меню как «северное вино», выпил, заказал еще, потом еще. Что-то пошло не так, черт бы их побрал! Воспоминания последних нескольких дней медленно кружились в хороводе: широкая гладь Невы у Горного института, Хельга, вкус ее помады, ее запах, ее липкая холодная кожа утром, гостиница в Стокгольме, страх в ее глазах, потом свитер, дымчатые очки… Господи, подумал Андрей, ведь всего четыре дня, а кажется, что нормальная жизнь была давно-давно. Как же мне надоел этот дешевый триллер. Только какой же он дешевый, если на карту поставлена Сашина судьба? И судьба Ковалевых? Ты же здесь, чтобы ему помочь? И им помочь? Ну, да. Конечно. Только я не понимаю, при чем тут я и как я смогу им всем помочь, кувыркаясь на пароходной койке с весьма профессиональной блондинкой или вот как сейчас – наливаясь абсолютом в поезде из Уппсалы в Стокгольм. Этого я не знаю, сказал внутренний голос, но водка качественная. Это точно, сказал Андрей внутреннему голосу и заказал еще рюмку.

* * *

Поезд замедлил ход, остановился, автоматические двери открылись, Андрей вышел на перрон и быстро покатил чемодан к вокзалу. Прошел через большой гулкий зал, стараясь не столкнуться со спешащими в разные стороны людьми, и вышел на привокзальную площадь.

– Андрей Петрович! – услышал он вдруг и обернулся. К нему, улыбаясь и протягиваю обе руки, шел коренастый пожилой человек, очень знакомый… Выпитая в поезде водка слегка замутила голову…

– Не узнаете? – спросил человек. – Дмитрий Васильевич Лобанов. Мы в Москве встречались.

«Слишком много совпадений», – устало подумал Андрей, понимая, что впутался во что-то крайне неприятное и что теперь ему так просто не выпутаться, а вслух сказал:

– Конечно, Дмитрий Васильевич, я вас прекрасно помню, не сразу узнал от неожиданности. Вы приехали или уезжаете?

– Ни то, ни другое, – ответит Лобанов, – я просто гуляю. Два дня назад приехал. Преимущества дипломатического паспорта, ну, вы же понимаете. Хумани нихиль а ме альенум путо[19].

– Почему сюда? – спросил Андрей, внутренне сморщившись: забыл, а теперь вспомнил эту неприятную лобановскую манеру к месту и не к месту вставлять латинские изречения и цитаты из Ницше.

– Люблю Стокгольм. Я когда-то тут работал. А вы только что приехали? И где остановились?

Разговаривая, они прошли к остановке такси. Кончилось тем, что оба поехали не в тот отель, из которого Андрей уехал утром и в который у него был ваучер, а в тот, где жил Лобанов.

– Отличный отель, ад нотанда[20], поехали, мой дорогой, не пожалеете.

Это оказался Grand Hôtel in Stockholm, большое коричневое здание; номер для Андрея тут же нашелся – на четверном этаже, окнами на гавань.

Бог с ним, подумал Андрей, заплачу, не безумные же деньги, и от кукловодов хоть ненадолго смоюсь, нарушу их планы. А может быть, как раз наоборот.

– Эти шведы все тут переделали, конечно, обновили, видерауфбау[21], так сказать, – ворчал Лобанов, пока стояли у лифта. – Лет тридцать назад это был настоящий отель, не новодел какой-нибудь, прости господи, но нынче настоящие, кажется, только в Берлине и сохранились. Не чтут шведы традицию, не чтут… Ману проприа[22], так сказать, разрушают собственную историю.

– По-моему, нормально, чисто и удобно, – отозвался Андрей, предпочитавший простые функциональные интерьеры.

– Вечно вы спорите. Жду вас внизу минут через двадцать, – улыбнулся Лобанов. – Надо же нам наконец поспорить по-человечески. Да, кстати, вы газеты сегодняшние видели?

– Нет, а что?

– Вам будет интересно. Там сенсация, вышла новая книга, роман про Ницше. – Лобанов вдруг остро взглянул Андрею в глаза. – Некоего Арона Коэна. Спускайтесь, я принесу вам газету.

Не через двадцать, через пять минут Андрей был внизу, в холле, только поставил чемодан в номер. Лобанов тоже появился быстро, неся в руке номер Dagens Nyheter.

– Вы по-шведски легко читаете? Нет? Давайте я вам прочту. Вот, на первой полосе: петербургским издательством «Сфинкс» и одновременно таллинским издательством Kaalud выпущена книга Арона Коэна «Прогулки с Ницше». Это сатирический роман, рисующий современную Москву и абсурдность московской жизни, увиденной глазами философа, которого называют основоположником национал-социализма… Ну и так далее.

– Покажите, – Андрей потянул газету из рук Лобанова. Цветная фотография обложки, черными буквами – Aaron Cohen, Promenader med Nietzsche поверх большой, на всю обложку, репродукции с известной картины Нестерова – длинная фигура в белом, с посохом, рядом другая – в черной тройке, задумчиво прогуливаются на фоне чего-то зеленого. Лица собеседников как-то ловко размыты, слегка окарикатурены, вроде и похоже на оригинал, но при этом почему-то смешно. Ниже большая цветная фотография книжного магазина: вся витрина заставлена этой книгой на разных языках, Aaron Cohen. Promenader med Nietzsche. Aaron Cohen. Spaziergänge mit Nietzsche. Aaron Cohen. Le promenades avec Nietzsche. Aaron Cohen. Walks with Nietzsche. Только по-русски нет, но Андрей понимал, что в Петербурге сейчас эта книга – по-русски – тоже красуется во всех витринах…

– До какого часа у них тут книжные магазины?

– Закрыты уже.

Андрей стал читать – разобрать написанное по-шведски он мог, на немецкий все-таки довольно похоже.

– Слушайте, – рассмеялся Лобанов, – знал бы, что вы так в это вперитесь, ни за что бы не принес вам газету. Пойдемте наконец выпьем и поболтаем.

И поболтали. Да еще как поболтали. Начали спокойно, но конец вечера Андрей помнил смутно. Лобанов пил водку размеренно, и вроде бы никакого действия выпитое на него не оказывало, он только бледнел и говорил медленнее и четче. Андрей, младше его лет на двадцать, если не больше, пытался было не отставать, но куда там – быстро почувствовал, что язык его слушается плохо. Ну, да, еще же то, что он днем в поезде выпил. Оставалось слушать монологи Лобанова, иногда вставляя реплики.

– Вот вы говорите, осознать свою вину, – вещал Лобанов, хотя Андрей ничего подобного не говорил. – Но ведь жизнь – это не более чем переговоры с палачом о более или менее достойных условиях казни. Это для сильных. Для слабых – об отсрочке.

– Это нам с вами хорошо говорить, – сердился Андрей, – а все те, кого немцы после войны подвергли этой самой казни?! Как там насчет переговоров об условиях? Ведь никого же не спрашивали! Цыгане? Евреи? Армяне? В расход! Славяне? В рабство!

– Все так, Андрей Петрович, время было жуткое, но вы должны понимать: да, последователи Гитлера убивали за принадлежность к конкретной нации, но последователи Сталина-то убивали просто за принадлежность к роду людскому! В Германии хоть какие-то правила были: если ты не ариец, то с сорокового по шестьдесят пятый у тебя было много шансов пострадать. Но в Совдепии-то никаких правил не было! Кто угодно мог угодить под колесо!

– Это неверно, – ответил Андрей, – и там и там кто угодно мог угодить. Мой отец, к примеру, за что пострадал? К какой такой неправильно нации он принадлежал? Какие такие правила нарушил?

– Были перегибы, – повторил Лобанов и продолжал: – Гитлер совершил одну грандиозную ошибку: он понимал, что громадное большинство народа состоит либо из нечистых арийцев, либо из чистых, но лишенных признаков господ. И только меньшинство, то есть не просто чистые арийцы, а те, кто умеет и хочет управлять, имеет право на власть в стране. Он это говорил еще во время войны, в тридцать восьмом, выступая перед выпускниками офицерских школ. Вот тут-то и зарыта кощеева смерть классического национал-социализма – неизбежно возникает элита, которая столь же неизбежно перерождается, забывает о своей миссии, начинает мале фиде[23] копить материальные блага, оберегать собственную власть. Арийцами-то они остаются, но способность жертвовать собой ради блага нации теряют. Сказано же было: «Разве к счастью стремлюсь я? Я ищу своего дела!»

– Вы где учились, Дмитрий Васильевич? – спросил вдруг Андрей. – В Москве?

– В Берлине. Кончил берлинский орденсбург. А что?

И, не дожидаясь ответа, продолжал:

– Чем силен был национал-социализм в первые годы существования? Он давал массам простой и понятный лозунг, давал, проще говоря, смысл жизни. Каждый кретин и ублюдок, вступивший в партию, мог чувствовать себя крестоносцем, несущим обновление обветшалому человечеству. А теперь… Теперь эти кретины и ублюдки постарели, обзавелись барахлишком, дачами там, деньгами… Вокруг нас в обеих Россиях – души, искалеченные в предыдущую эпоху: палачи, убийцы, воры… У вас – пена, взбаламученная революцией и вскормленная коммунистами. Эти люди мертвы, а кто жив, тому хорошо за восемьдесят, но их омертвелые души вселились в молодых… У нас…

– Да нет же, – пытался вставить слово Андрей, – у нас уже давно не так!

Но Лобанов не слушал, ему явно хотелось выговориться:

– Национал-социализм, даже в его нынешнем, ослабленном виде поддерживает человека, помогает этим душам подняться, очиститься, а ваши демократы оставляют каждую душу наедине с собой. Это трудно, Андрей Петрович, это больно и страшно – нести собственную душу в одиночку. Поэтому у нас процесс духовного обновления нации идет быстро, а у вас он вообще не идет: вы умеете только заимствовать у американцев.

Андрею вдруг стало скучно, захотелось прекратить разговор, уйти, и он, пытаясь свести все к шутке, хмыкнул:

– Да вы мистик, Дмитрий Васильевич, верите в переселение душ. У нас в России все не так плохо, как вам кажется.

Но Лобанов шутливого тона не принял:

– Понимаете, Андрей Петрович, я ведь почти всю жизнь прожил в другой России, и мне сложно понять ту страну, которую вы упорно называете тем же именем. Уверяю вас, Россия – это совсем не то, что вы думаете.

– Я тоже почти всю жизнь прожил в другой России, и, честное слово, мне в моей демократической стране нравится гораздо больше, чем в вашей Москве.

– Ваше демократическое государство?! – Лобанов выпрямился и вперил взгляд в Андрея. – Посмешище и мучительный позор! Это всё лишние люди, как мудрец говорил! Они крадут произведения талантов и сокровенные мысли мудрецов и называют свою кражу культурой! Они выблевывают свою желчь и называют это газетой! Они приобретают богатство – и делаются от этого беднее, они стремятся к власти, они лезут друг на друга, потому что все хотят достичь трона! Безумцы! Карабкающиеся в бреду обезьяны!

– Всё цитируете… – протянул Андрей. – Вы, Дмитрий Васильевич, не жили при демократии, вы не можете судить. А одними цитатами из основоположника сыт не будешь.

– Жил, – коротко ответил Лобанов, – жил я при вашей демократии. Посмешище и мучительный позор. Ничего хорошего. Основоположник был прав. Равенства людей быть не может.

– Это-то верно, только весь вопрос в том, по какой линии проходит это самое неравенство. К расе или там к национальности это ведь не имеет отношения, ничего такого основоположник не говорил.

– Не говорил. Это умные люди всегда знали. Но есть особая порода людей, меньшинство, призванных властвовать, руководить и направлять, тянуть остальных за уши из их теплого уютного болота к свету. Вот про что классик говорил. Вы же один из нас, Андрей, вы же не будете этого отрицать.

– Да нет, – сердился Андрей, – ничего такого нет у Ницше. Он ведь не о власти писал, а о совести! Особая порода есть, и да, это меньшинство, но это люди не какие-то исключительно властные, а, наоборот, особенно совестливые, для которых истина важнее карьеры, честность важнее денег, любовь к людям важнее власти. Он про это писал. И это не природное, не врожденное свойство, его можно воспитать.

– Вана сине вирибус ира[24], не горячитесь, – неожиданно проблеял Лобанов. – Это свойство врожденное, генетическое, в любой нации есть и пастухи, и стадо. Одним – беати поссидентес[25], другим – беата стултика[26].

– Почему не сказать по-русски, не понимаю, – накалялся Андрей. – А нация тут вообще ни при чем, и эти люди не пастухи, а совесть.

– Это вы от Льва Михайловича таких идей набрались? – спросил вдруг Лобанов, прищурившись.

– Откуда вы знаете Льва Михайловича?

– Встречались, – буркнул Лобанов. – И в Москве встречались, и в вашем убогом демократическом государстве встречались.

– Ну, тут еще вопрос – у кого из нас государство убогое!

– Хулить землю, Андрей Петрович, – самое ужасное преступление! – подмигнул Лобанов. – И вообще Бог умер, и бессмертия души никто больше не гарантирует.

– Из этого вашего путаника, – сердито сказал Андрей, – цитат можно надергать на любой вкус. Ну, при чем здесь Ницше?

– Ах, Андрей Петрович, только просвещение масс при помощи так называемой свободы прессы и чтения газет всегда и всеми и в самом деле может достигнуть того, что дух перестанет быть в тягость самому себе!

– Слушайте, хватит цитировать, да еще и неточно! Скажите по-человечески! Бог с ним, с основоположником. Скажите, вы правда знакомы с Левой?

Лобанов подцепил двумя пальцами рюмку, опрокинул ее в рот, налил еще, еще раз выпил. Помолчал.

– Андрей, вы ведь догадываетесь, где я работал до пенсии? Ну так вот. Лев Михайлович был сотрудником вашего посольства в Москве. Мне было поручено его завербовать. Он оказался хитрее.

– То есть это он вас завербовал? – удивился Андрей.

– Нет, до этого не дошло. Но очередное звание мое пролетело как фанера над Лионом. А что до основоположника, то почему вы думаете, – пьяно улыбнулся Лобанов, – что ложность суждения должна служить нам возражением против этого суждения? Важна не истина, а то, насколько суждение поддерживает жизнь, поддерживает нацию – самые с виду ложные суждения для нас самые необходимые.

И Андрей понял, что над ним издеваются и что никакого толка он не добьется. Да и пьян он уже был тоже основательно, а в пьяном виде всегда стремился уползти в норку, спрятаться, пережить, не показать. Лобанов еще что-то говорил, но Андрей не слушал. Разговор вскоре завял. Они распрощались.